Царевич и ведьма

Началось всё с того, что царевич ведьму полюбил. С чего так вышло да как он сподобился, никто не знал. Поговаривали, что зачастил царевич Иван в тёмный лес, да только кто же знал, что он там делает. Может, охотится, силушку молодецкую проверяет, может свидания тайные назначает, а может и вовсе по каким важным царским делам отсутствует. Слухи среди челяди разные ходили да всё шёпотом и с оглядкой. А потом подслушала ключница разговор Ивана с отцом, с царём-батюшкой то бишь.

Повесил буйну голову царевич, каялся отцу, что не возьмёт в жёны ни царевен, ни королевен, нашёл уже свою любовь. Рассказывал пылко, как красива его зазноба, и что руки тонки да сильные, и глаза яркие да зоркие, как танцует при луне, как поёт на закате, не мила царевичу жизнь без неё.

– Что же у нас красавиц нет? – удивлялся царь. – Погляди-ка на Катерину, дочку боярскую, в танец пойдёт, что лебёдушка, от песни на душе мёд разливается, да и сама бела и нежна.

Замахал руками царевич.

– Катерина та не умнее кошки. Что ни спросишь, в ответ только взгляд потупит да из-под ресниц смотрит. Со всем соглашается. Отругаешь – молчит, уйдёшь – тенью вслед пойдёт. Ни поговорить с ней, ни помолчать.

Ухмыльнулся царь только, знал он что не глупа Катерина да только скромная, боязливая, ну так ведь и подобает девице, а уж тем боле невесте царевичевой.

– А Марья моя за словом в карман не полезет, обо всём знает, обо всём думает. Бывает, идём мы по лесу, а она показывает, что где растёт, кто где живёт, в самой чаще ягоды находит и про каждую знает, какая от какого недуга поможет.

Будто бы нужно царскому сыну крапиву от лебеды отличать или чернику по болтам собирать. Нахмурился царь, оглянулся на место пустое подле себя, была бы жива царица, что бы подумала о сыне своём непутёвом?

– Так не только в травах местных Марья моя разбирается, – продолжал царевич с мечтательной улыбкой, – то о зверях диковинных расскажет, то о странах заморских и о чудесах невиданных. Живёт в глуши, послов из стран дальних в жизни не видела, а всё знает, говорит, птицы перелётные рассказывают. А иногда распечалится и начнёт рассуждать о счастье человеческом, как люди живут и как жить могли бы.

Ключница пока собравшимся вокруг служкам всё это рассказывала, только охала, мол, ишь чего наследник-то удумал. Разговаривать он со своей зазнобой хочет, будто мало ему бояр да советников, ещё и в опочивальне надобно будет поспорить.

Царь тоже нахмурился, опасными такие речи посчитал.

– А не боишься, что такая умная жена тебя под себя подомнёт? Будешь при ней на вроде прислужника, – осадил радость сыновью царь. Иван присмирел, задумался.

– Да быть того не может, – махнул рукой легкомысленно. – Люб я ей, это я точно знаю, не пожелает она мне зла. Да и какие бы разговоры она ни вела, не обхитрить ей меня, я и наукам обучен, и делу военному, а она только по лесу бегать. Среди других девиц умна, да ведь девичий ум короток.

– А ежели наследников тебе принести откажется? – снова царь заставил сына умерить радость.

– Ведьма-то она ведьма, но так ведь ещё и девка обычная, – зарделся царевич. – Как-нибудь да справимся.

Покачал головой царь.

– Как же ты встретил свою умницу-раскрасавицу? – только и спросил.

– Жизнь она мне спасла, – хмуро ответил царевич. Больше ничего не сказал, постыдился поведать, как в болото забрёл и чуть не сгинул.

Призадумался царь. Вроде и решился наследник просить одобрить странную свадьбу, но любовь не слепила его. Удивлялся он своей ведьме, словно птичке певчей, невиданной, но не восхищался. Вроде и хорошо, что царевич разума не теряет, а вроде кольнуло что-то. Мельком бросил царь взгляд на место, где царица когда-то сидела.

– Судьбу благодари да время спокойное, что можешь невесту ты любую выбирать. А может, даже и лучше, что в лесу ты свою зазнобу нашёл. Союзы с заморскими странами у нас крепкие, бояре тихие, нет нужды одних над другими возвышать. Хочешь ведьму в дом привести – перечить не буду. Ежели и правда в колдовстве мастерица, так и хорошо, тоже полезно, – так сказал.

А про себя царь подумал, какая бы ведьма ни была, а найдётся и на неё управа. Ежели начнёт лесная девка свои порядки устанавливать, то на крутой лестнице и оступиться может. А там Иван образумится, сам себе спокойную да тихую супругу подыщет.

На том и порешили, а на утро и об избраннице объявили.

Вошла ведьма в царский терем, так сразу и вопросы все пропали. Волосы что огонь, а глаза – небо весной. Сама статная, будто с детства за царским столом сидеть учили. Только ходила не как девице пристала, шагами мелкими да лёгкими. Ведьма шла что полк стрельцов, стремительно и размашисто. Смотрела дерзко, держалась гордо. И было в ней что-то дикое. Вроде бы девка перед тобой стоит, а будто бы древний лес.

Заговорила, словно ручей зазвенел. С такой и поговорить не жалко, о чём бы ни рассуждала, а слушать приятно. Вот и раскрылся секрет разговоров, что царевича очаровали, – так передавали друг другу служки. Обсудили ведьму слуги по углам, обсудили бояре на совете, и как-то незаметно все вокруг и поголовно решили, что покорила ведьма Ивана своей красотой, а если задуматься, то девка и девка, ну дикая немного, так отмоем и воспитаем. Даже царь успокоился.

Ведьму и правда к свадьбе отмыли да принарядили. Стала она ещё краше. Пир горой всю неделю гремел, в столице каждая собачонка знала о свадьбе царевича, а вскоре и до глубинок новость долетела. Поговаривали даже, что она жизнь царевичу спасла, потому, как в деревнях решили, тот и жениться обязался.

А вот что никто не знал, так это то, что поставила ведьма царевичу условие. Не хотела она в царский терем идти, лес свой бросать и жизнь свободную. Заупрямилась внезапно, Иван даже отступил. Кто же радоваться не будет, когда царевич замуж зовёт? Зовёт в палаты тёплые, на перины мягкие. А ведьма заупрямилась.

– Неужели разлюбила ты меня? – спросил тогда Иван, и за руку тонкую схватился.

Зарделась ведьма, улыбнулась печально.

– Люб ты мне, – ответила. – Да боюсь, что не смогу жить жизнью придворной. Не моя эта жизнь и моей никогда не станет. Принеси лесной цветок в дом, так он завянет.

Бросился царевич уговаривать, прелести жизни царской расписывать, да руки ведьмины целовать. И согласилась ведьма, но с условием:

– Ровно через год после свадьбы я могу попроситься у тебя на волю. И тогда ты меня отпустишь. Пообещай мне это, и стану я твоей женой.

Царевич пообещал, он готов был на радостях пообещать, что угодно. Решил он, что просьба эта лишь глупость, что от страха девичьего произошла. За год привыкнет его Марья разлюбезная к жизни в окружении слуг, дорогих яств и красивых тканей, что и забудет проситься обратно в леса.

Тогда дала ведьма царевичу перстень, сказала, что сила её колдовская там заключена. Отдала и велела вернуть через год после свадьбы.

Так стала ведьма жить в царском тереме. Сторонилась всех, да и к ней никто не тянулся. Боярышни обходили её третьей дорогой, мало ли заподозрит чего, да сглазит, а то и вообще змейкой малой обернёт, и ищи по кустам. Ни шить, ни вышивать ведьма не умела, пытались её обучить, все пальцы исколола. Зато грамотной оказалась, у каких только волков научилась?

На третий день пропала, искали-искали, на конюшне нашли. Расчесала Ветра, коня быстрого, но буйного и злопамятного. Конь стоял притихший, важно потряхивал косичками в гриве, а Марья обнимала его за шею и шептала слова ласковые. Выглядела ведьма счастливой, но где ж это видно, чтобы царевна в сарафане, каменьями расшитом, коня от репьёв вычёсывала? Вывели её, в комнате заперли. На утро снова исчезла, теперь с собаками ловчие нашли. Так и пропадала, пока не узнала, что за каждый её побег конюхи да наказаны бывают.

Царь велел отобрать царевне в наперсницы боярышень посмелее, пусть отвлекают, а может и научать, как вести себя пристало. Да только ни о платьях, ни о любовных страданиях, ни даже о гаданиях говорить Марья не захотела. Рассказывала наперсницам о об океанах и о пустынях, о караванах с шелками и о кораблях со специями. Так рассказывала, что запросили слёзно наперсницы сами в путешествия, а после запретов грозились из дому посбегать, если им хотя книжек о диковинках не привезут. После боярской челобитной, отозвал царь наперсниц.

А царевич всё нарадоваться не мог. Красавица жена да и умница, так ещё ни с сенными, ни с постельницами не сплетничала, хороводы водить не сбегала, к мастерицам не придиралась, ни с кем не ругалась, подарков и платьев не требовала. По ночам ластилась и твердила, как любит, будто бы убедить хотела, заговорить, – а и не надо, и так он знал, что любит его Марья.

Да и казалось ему, что становится его Марья будто бы мягче и тише. Буйная её натура словно смирилась с местными правилами, перестала ведьма заговаривать с ним первой, советовать по государственным делам не пыталась, в общие беседы не лезла, за столом держалась тихо, отрежет пару кусочков, ест молча. На конюшню и в псарню перестала сбегать, разве что по саду гуляла часами, листья гладила и птицам напевала, но такую слабость царевич готов был жене простить. А стоило Ивану попросить, то и ему споёт, и про страны заморские расскажет. По нраву ему было, что жена у него мудрая и знает многое, а ещё более по нраву, что хватило ей ума не кичиться этим постоянно, ждать смиренно, пока спросят и расспросят.

Только раз омрачилось счастье царевича. Прискакал в царский дом всадник на вороном коне с чёрной сбруей. То был князь Алексей, дядя Ивана, старший брат царя. Сам он отказался от царской жизни, уехал в глушь, жил там, а чем занимался, никто не ведал. Одни поговаривали, что в науки тайные ударился, другие, что колдуном стал. Иван как-то слышал, что дядя тоже однажды ведьму повстречал, тоже влюбился. И тогда-то и передал корону царскую брату младшему. Много что слыхал Иван, слыхал и то, что жена у дяди – русалка, и что сам он в медведя обращается. Многое слыхал, да малому верил.

Прибыл князь поздравить с опозданием племянника со свадьбой. Примчался, как только узнал.

С теплом принял царь брата родного. Хоть и не понимал отшельничества и мрачного вида, но братскую любовь этим не искоренишь. С почтением и царевич поприветствовал дядю. С детства Иван с радостью ожидал, когда же приедет дядя, привезёт гостинцев волшебных да странных, расскажет историй загадочных, напугает мрачными страшными байками, а то и колдовство какое покажет.

Закатил царь пир в честь брата. Князь Алексей подарки дарил и добрые слова говорил. Иван дядю обратно во дворец звал, на охоту приглашал. Потом яства понесли, скоморохи прибежали, стало шумно и пьяно. Веселилась царская семья, только Марья тихая сидела. Улыбалась не ярко, больше кивала, почти не ела. Точно цветок увядший голову клонила.

День веселье шло, два, а на третий стал собираться князь. Сам взнуздал коня, подошёл попрощаться, с братом обнялся, а на Ивана только глянул грустно.

– Как попросится, не неволь, отпусти, – сказал, ничего не объясняя.

Иван сразу понял о чём разговор, ощетинился, спросил в ответ дерзко:

– А ты-то сам отпустил?

– Отпустил, – тихо ответил дядя.

– А она? – царевич надеялся, что дядя скажет, что была то лишь проверка, поделится хитростью, как поддаться, чтобы победить.

– Ушла.

– Значит, ты дурак, – только и сказал ему Иван. – Живёшь отшельником, от всего отказался, а туда же, поучаешь.

И дядя больше ничего не сказал. Так и уехал.

А Иван и думать забыл про этот разговор. Зажил с молодой женой, как и раньше. Хорошо было, с каждым днём всё лучше и лучше. Так неожиданно год и прошёл.

– Отпусти меня, – попросила Марья на закате.

Промолчал царевич, посмотрел на жену исподлобья.

– Отпусти меня, – повторила она настойчиво. – Ты ведь обещание дал, сокол мой.

– Не отпущу. Согласилась ты быть мне женой, так и будь до конца дней. Чем тебе жизнь здешняя не мила? Вся в самоцветах и шитье, сидишь на перинах, работой не неволят, за россказни вредные не спрашивают, чего ни за хочешь, всё принесут, – сказал Иван, как отрезал. Давно для себя он решил, что не сдержит обещание, не отпусти от себя жену законную.

– Тогда принеси перстень мой волшебный, – откликнулась Марья.

– Хитростью меня взять решила, – мрачно усмехнулся царевич. – Нет того перстня уж давно, на кусочки маленькие переплавили, и раскидал я их по городу. Захочешь – не соберёшь. Нет у тебя больше силы колдовской. Не сбежать тебе.

– Ох, соколик мой, разве не слышал ты никогда, что сила ведьмина в ней самой? – сказала Марья глухим, неживым голосом. – Ни отнять эту силу нельзя, ни отдать.

Сказала и рукой повела. Иван и упал. Стало светло-светло, а потом потухло. Иван открыл глаза – не в светлице, на самом краю леса лежит. В руке лук, сапоги в траве измазаны. Как будто уснул после охоты. Делать нечего – пошёл домой. А как вернулся, узнал, что не было ни свадьбы, ни всего этого года.

Вернулся царевич в лес, искал-искал, кричал, звал, не откликнулась Марья. Уже и сам он поверил, что приснилось всё. И ведьма в нарядном сарафане, и конь с косичками, даже то, как дядя приезжал и стращал, – приснилось.

Вспомнил про дядю, бросился в путь. Помнил смутно, где тот живёт, днями и ночами искал, а стоило в чаще заблудиться, так вывела тропа к большой избе. А на пороге дядя встречает. Бросился к нему царевич, рассказал свою беду. Помолчал дядя, а потом ответил лишь:

– Значит, ты дурак.

Умолял царевич помочь, каялся, что совета не послушался. Только руками развёл дядя, не найти ведьм, раз она того не хочет.

– Я отпустил. Не позволил себе обмануть ту, кому в любви клялся. Потом не вытерпел, не смог, бросился вдогонку. Нашёл здесь, в лесу. Здесь и поселился. Вот всё, что я знаю.

– Так всё же ради ведьмы палаты царские бросил? – удивился царевич. Не думал он, что сам готов от всего отказаться.

– Ради любви своей и счастья.

– Так в чём же разница?

– Почему она от жизни привычной отказаться не смогла, а ты должен? – продолжал расспрашивать царевич.

– Так всё и дело в том, что не должен. Она меня и выгоняла, и кричала, что я себя сам гублю, – князь помолчал, задумался, поймёт ли его племянник, вздохнул и продолжил: – Я всегда волен уйти. Царём мне уже не быть, но в советники ещё сгожусь. А может в травники подамся.

Ни с чем ушёл Иван из лесного дома. Дал себе зарок найти любимую, прощение у неё вымолить. Год искал, два, а на третий прекратил. Вернулся в столицу, покручинился ещё, а потом и женился. Новая жена была правильной, следовала за ним тенью, лишнего не говорила, наследников родила, а потом и вовсе в другую часть терема переехала, жить не мешала, ничего не просила.

Да только жил Иван недолго да несчастливо. А ведьму, говорят, ещё не раз в тёмном лесу видели, бегала, смеялась, волосы словно пламя меж веток мелькали.