Цао Сюэцинь

Так сложилось, что этот роман был написан последним из "Четырехкнижия", в конце восемнадцатого века, но стал самым популярным из них.

Больше года назад, 09 октября 2017 года в нашем канале появлялась заметка о другом романе из этого короткого списка ("Путешествие на Запад"), написанном в 16-м веке. Тогда мы оценили аудиторию "Путешествия на Запад" примерно в миллиард (это минимум). Но количество читателей "Сна в красном тереме" существенно превышает эту огромную цифру, -- это без преувеличений самая читаемая книга в Китае, -- более того, она была вполне официально признана "Книгой Тысячелетия".

Даже Председатель Мао прочитал ее в общей сложности пять раз (и рекомендовал всем остальным сделать то же самое). В 1980 году, в Пекине в системе Академии общественных наук был организован отдельный Институт "Сна в красном тереме", во главе которого встал известный историк Фэн Ци-юн.

Выделилась даже особая отрасль науки, занимающаяся самыми разнообразными изысканиями, связанными с романом.

Автором книги считается Цао Чжань, который использовал псевдоним Цао Сюэцинь, обычно этот псевдоним переводят как "Отшельник сельдереевого ручья" (Сюэцинь 雪芹 буквально означает "сельдерей в снегу").

Этот роман оказался единственным дошедшим до нас текстом Цао Сюэциня, но, похоже, он ничего другого и не писал, если не считать стихов, которые тогда писали все образованные китайцы ))

Да и то сказать, за тридцать лет работы над этим текстом он успел написать только 80 глав, которые распространялись затем под названием "История камня".

Времена были суровые, Годы жизни Сюэциня пришлись на эры правления трех маньчжурских императоров: Канси, Юн-чжэна и Цянь-луна.

Здесь стоит вспомнить, что маньчжуры пришли в Китай как захватчики, чужеземцы. Чтобы удержаться у власти и сломить неповиновение, они вводили строгие законы, унизительные правила.

"Для мужчин обязательным стало носить косу и одежду маньчжурского покроя. Изничтожение "вредных книг", истребление людей, причастных к их изготовлению и распространению ("письменные судилища", китайский вариант западной духовной инквизиции) стали изощренной формой жестокой расправы с инакомыслием; неоднократными указами запрещались "книги разбойные", сочинения, содержащие "крамолу", "развратные словеса".

Поощрялись лишь благонадежные области знаний - ортодоксальное неоконфуцианство, толкования древних текстов. В литературе приобрели громадную роль произведения, отличавшиеся формальными изысками, изощренностью слога; в то же время роман, городская повесть почитались слишком простонародными носителями "низких" и даже "крамольных" идей. Разумеется, атмосфера в обществе отразилась и на художественном творчестве. Эзопова манера письма - одна из характерных черт литературы того времени" (из предисловия к тексту русского издания авторства Д.Н. Воскресенского).

Цао Чжань был рожден в известной семье, преуспевавшей во время правления Кэнси. Но после того, как четвертый сын Кэнси, Юн-чжэн, стал императором, он расправился и с братьями соперниками, и с фаворитами своего отца.

В 1728 году после нескольких неудачных попыток погасить долги по указу императора Юн-чжэна все имущество семьи Цао было конфисковано, и славившаяся роскошью и хлебосольством семья впала в крайнюю бедность.

Мы мало знаем о жизни Цао Сюэ-циня вообще и в частности в этот последний период. Видимо, некоторое время после разорения семьи он жил в Янчжоу, потом перебрался на север, на северо-западной окраине Пекина купил домик недалеко от монастыря Лежащего Будды, где и писал свой роман. 

Но нет сомнений, что основой сюжета романа послужила история семьи Цао Сюэциня, и что главный герой - Цзя Баоюй во многом напоминает автора романа.

"Роман посвящен описанию жизни огромной семьи, очень богатой и разветвленной, имеющей родственные связи во всех самых богатых и знатных семьях города Цзиньлина. Жизнь семьи проходит в удовольствиях и развлечениях. Денег в этой семье никто не считает. Главный герой Цзя Баоюй, единственный наследник и баловень всей семьи, живет в окружении сестер - родных, двоюродных, троюродных - и их служанок. Жизнь в "Саду Роскошных Зрелищ" описана в подробнейших деталях: пейзажи и интерьеры, занятия и развлечения, праздники и приемы - все есть на страницах романа, вплоть до рецептов лекарств, прописанных больным. Воистину нет в литературе более подробной и достоверной энциклопедии китайской жизни, чем этот роман".

В 1763 году была эпидемия оспы, унесшая сына Сюэциня, и сам он, видимо заразившись от больного сына, умер в ночь под китайский Новый год, который в переводе на наш календарь приходился на первое февраля 1764 года.

Остальные 40 глав (из общего количества 120) были дописаны литератором Гао Э и первым издателем книги Чэн Вэйюанем.

Собрав множество рукописных вариантов "Истории камня", они "усекали длинное и дополняли укороченное, чтобы добиться законченной полноты книги", и по наброскам Цао "в короткое время завершили повествование", заодно поменяв название на современное "Сон в красном тереме".

Книга была напечатана только спустя двадцать семь лет после смерти автора, в 1791 году, но все эти годы она ходила в списках, причем для составления каждого списка вручную переписывались составляющие книгу миллион сто тысяч иероглифов (для русскоязычного читателя стоит упомянуть, что это примерно вдвое больше объема "Войны и мира").

В чем же причина такой популярности?

Лу Синь (возможно, самый известный китайский писатель двадцатого века) довольно точно заметил, что «знатоки ʺКниги переменʺ видят в этом романе ʺКнигу переменʺ; даосы ― разврат; те, кто пишет о романах «писателей-гениев», ― хорошо сработанный текст; революционеры ― воплощение своих упований, а любители слухов ― отражение дворцовых тайн».

Ван Силянь восклицал: «Книга ʺХунлоуменʺ есть целиком и полностью царство сна». И далее: «Когда я комментировал её, сам находился во сне, что подчёркивает нереальность, надуманность сказанного в книге».

Роман действительно выстроен как торт, слоями, и может восприниматься на многих уровнях, что является своего рода фирменной фишкой текстов, привлекающих наше внимание в этом блоге ))

И слой сна, в котором, как постепенно выяснится во время чтения, находятся не только персонажи, но и автор, и читатели книги, -- один из ключевых слоев и нашего блога тоже :)

Итак, все началось тогда, "когда "богиня Нюйва выплавила тридцать шесть тысяч пятьсот один камень, каждый двенадцать чжанов в высоту, двадцать четыре чжана в длину и столько же в ширину, чтобы заделать ими трещину в небосводе. Но один камень оказался лишним и был брошен у подножия пика Цингэн. Кто бы подумал, что камень этот, пройдя переплавку, обретет чудесные свойства — сможет двигаться, становиться то больше, то меньше. И лишь одно заставляло камень вечно страдать и роптать на судьбу — он стал изгоем среди тех, что пошли на починку небосвода. И вот однажды, в минуты глубокой скорби, он вдруг заметил вдали двух монахов — буддийского и даосского. Весь облик их был необычным, манеры — благородными. Подойдя к подножию горы, они сели отдохнуть и завели разговор. Тут взгляд буддийского монаха привлекла кристально чистая яшма, размером и формой напоминавшая подвеску к вееру. Монах поднял камень, взвесил на ладони и с улыбкой сказал:

— С виду ты очень красив, но пользы от тебя никакой. Сделаю-ка я надпись, чтобы тот, кто заметит тебя, оценил по достоинству и унес в прекрасную страну, где тебе предстоит вести жизнь, полную удовольствий и наслаждений, в образованной и знатной семье, среди богатства и почестей

Выслушав монаха, камень обрадовался и спросил:

— Хотел бы я знать, какую надпись вы собираетесь сделать. Где предстоит мне жить? Объясните, пожалуйста.

— Со временем сам все поймешь, а пока ни о чем не спрашивай, — ответил монах, спрятал камень в рукав и вихрем умчался прочь вместе с даосом"

Именно из-за этих надписей на камне и возникло авторское название текста, сам Цао Сюэцинь пишет о том, что он взял готовую историю, написанную на камне и лишь обработал и упорядочил ее.

Именно этот камень (естественно, изрядно уменьшившийся в размерах) обнаруживают во рту только что родившегося Баоюя, и он всегда носит его на шнурке на шее, не подозревая, что на камне записана вся его судьба и судьба всех его близких, более того, не подозревая, что он сам -- камень ))

Сразу предупрежу, что в романе несметная толпа действующих лиц.

Чтобы облегчить жизнь, рекомендую сразу выделить двенадцать женских персонажей, "Двенадцать головных шпилек", жизнь и поступки которых определяют практически все содержание романа, следить стоит прежде всего за ними ))

Действие романа протекает в довольно замкнутом мире: можно вспомнить в этой связи о другой семейной саге, написанной много лет спустя на противоположном конце света - "Ста годах одиночества", но с тем же успехом можно вспомнить фолкнеровскую Йокнапатофу или пространство романов Марселя Пруста.

При этом читается роман на удивление легко, так как один из слоев текста является прямым предком азиатских дорам и семейных сериальных саг, столь привычных современному читателю ))

Для чтения рекомендую перевод на русский язык неадаптированного текста, сделанный В.А. Панасюком для издания 1958 года, здесь надо отметить что перевод аналогичного качества на английский язык состоялся много позже -- только в 1976-1978 годах.

Закончим, по традиции, цитатой нашего автора:

"Из большой неприятности умей сделать малую, на малую вовсе не обращай внимания. Кто следует этому правилу, тот процветает" .

P.S. В новелле Х. Л. Борхеса "Сад расходящихся тропок" герои обсуждают творчество вымышленного китайского писателя, решившего написать роман, который "превзошёл бы многолюдьем"  "Сон в красном тереме" ))

Атмосфера этого короткого рассказа очень напоминает текст Сюэциня, особенно ключевую пятую главу, на мой взгляд:

"Указание сворачивать всякий раз налево напомнило мне, что таков общепринятый способ отыскивать центральную площадку в некоторых лабиринтах. В лабиринтах я кое-что понимаю: не зря же я правнук того Цюй Пэна, что был правителем Юньнани и отрекся от бренного могущества, чтобы написать роман, который превзошел бы многолюдьем "Сон в красном тереме", и создать лабиринт, где заблудился бы каждый. Тринадцать лет посвятил он двум этим трудам, пока не погиб от руки чужеземца, однако роман его остался сущей бессмыслицей, а лабиринта так и не нашли. Под купами английских деревьев я замечтался об этом утраченном лабиринте: нетронутый и безупречный, он представился мне стоящим на потаенной горной вершине, затерявшимся среди рисовых полей или в глубинах вод, беспредельным -- не просто с восьмигранными киосками и дорожками, ведущими по кругу, но с целыми реками, провинциями, государствами. Я подумал о лабиринте лабиринтов, о петляющем и растущем лабиринте, который охватывал бы прошедшее и грядущее и каким-то чудом вмещал всю Вселенную. Поглощенный призрачными образами, я забыл свою участь беглеца и, потеряв ощущение времени, почувствовал себя самим сознанием мира. Я попросту воспринимал это смутное, живущее своей жизнью поле, луну, последние отсветы заката и мягкий спуск, отгонявший даже мысль об усталости. Вечер стоял задушевный, бескрайний. Дорога сбегала и ветвилась по уже затуманившимся лугам. Высокие, будто скандируемые ноты то вдруг наплывали, то вновь отдалялись с колыханием ветра, скраденные листвой и расстоянием. Я подумал, что врагами человека могут быть только люди, люди той или иной земли, но не сама земля с ее светляками, звуками ее языка, садами, водами, закатами. Тем временем я вышел к высоким поржавелым воротам. За прутьями угадывалась аллея и нечто вроде павильона. И тут я понял: музыка доносилась отсюда, но что самое невероятное -- она была китайская. Поэтому я и воспринимал ее не задумываясь, безотчетно. Не помню, был ли у ворот колокольчик, звонок или я просто постучал. Мелодия все переливалась.

Но из дома за оградой показался фонарь, в луче которого стволы то выступали из тьмы, то снова отшатывались, бумажный фонарь цвета луны и в форме литавр. Нес его рослый мужчина. Лица я не разглядел, поскольку свет бил мне в глаза. Он приоткрыл ворота и медленно произнес на моем родном языке:

-- Я вижу, благочестивый Си Пэн почел своим долгом скрасить мое уединение. Наверное, вы хотите посмотреть сад?

Он назвал меня именем одного из наших посланников, и я в замешательстве повторил за ним:

-- Сад?

-- Ну да, сад расходящихся тропок.

Что-то всколыхнулось у меня в памяти и с необъяснимой уверенностью я сказал:

-- Это сад моего прадеда Цюй Пэна.

-- Вашего прадеда? Так вы потомок этого прославленного человека? Прошу".