Can I? Everything.

Их связь была игрой в русскую рулетку, где Джисон всегда держал ствол у своего виска, американскими горками, где любой резкий поворот мог закончится летальным исходом. Каждая их ночь могла стать последней — он знал это. И от этого каждое прикосновение обретало вкус смертельной остроты.

Густая темнота спальни, разрезаемая лишь слабым светом прикроватного светильника, была готова вот-вот поглотить их с головой. Скинутая одежда осталась лежать где-то около двери, становясь невольным наблюдателем, как обнаженное тело Джисона пятится к кровати, утаскивая за собой Чана, чьи цепкие пальцы до отметин сжимают медового цвета кожу на бёдрах.

Его ладони, широкие и сильные, скользили по дрожащему телу Джисона с присущей ему одному уверенностью, вычерчивая на его бледной коже сложные узоры желания. Каждое движение этих сильных пальцев заставляло мурашки бежать по спине, а губы — издавать прерывистые, задыхающиеся звуки.

Младший цеплялся за Криса в темноте, как за край пропасти, с наслаждением прислушиваясь к тому, как трещит лёд под его собственным весом, отдаваясь прикосновениям лёгким дрожанием.

Чан толкнул его на кровать с почти грубой силой, забираясь сверху, и, приподняв бедра, устроился между послушно разведенными ногами Джисона. Из-за полумрака комнаты, он мог лишь слышал шелест разрываемой упаковки лубриканта, и этот бытовой звук казался сакральным в их ритуале самоуничтожения.

Первое касание холодной жидкости заставило его вздрогнуть, а следом пришли пальцы Чана — уверенные, настойчивые — горячие и контрастирущие с прохладной смазкой. Боль от растяжения смешивалась с наслаждением, создавая ту самую гремучую смесь, ради которой он был готов на все.

— Прошу, медленнее... — вырвалось у него шепотом, но в ответ он получил лишь глубокий, влажный поцелуй в приоткрытые губы.

Его поцелуи были предсмертными записками, написанными на коже, а стоны — мольбой о пощаде, в которой он сам же себе отказывал.

— Дыши и расслабься, — прошептал Чан, опаляя горячим дыханием область между лопаток, оставив влажную дорожку от языка после.

Пальцы скользнули к возбужденному члену Джисона, задев большим уже сочившуюся предэякулятом коловку. Лицо спрятали в изгиб локтя, смущаясь своей облаженной, пылающей жаром, кожи, но так же послушно, без тени сомнений, исполнили просьбу, граничащую с приказом, не прятать глаза и смотреть только на Чана. Рука прошлась по всей длине, очертив редкие выступающие вены на члене, пухлые губы оставляли короткие поцелуи на плечах и шее, изредка прерываемые слабыми покусываниями, в попытках отвлечь внимание от неприятных ощущений внутри.

Прошла, казалось, вечность, прежде чем головка коснулась кольца мышц и вошла до половины, ожидая одобрительного кивка продолжения. Чан входил медленно, будто издеваясь, полностью, заполнив податливое тело до самого основания. Младший замер, привыкая к новому, всматриваясь в глаза напротив и разделяя одно дыхание на двоих, пока старший языком игрался с бусинами сосков, вбирал в рот нежную кожу на шее и поднимался поцелуями всё выше, уделяя особое внимание щекам и маленькой шоколадной крошке на одной из них.

Джисон встречал каждое прикосновение пухлых губ сбивчивым вдохом, чувствовал любое, даже микроскопическое движение, непроизвольно сжимая член Чана внутри себя, вызывая тем самым тихое шипение, граничащее со стоном.

Только когда напряжение в теле Джисона начало сменяться трепетным ожиданием, Чан позволил себе двигаться. Первый толчок был таким же медленным, как и проникновение — плавное скольжение по всей длине внутрь и обратно, почти до самого выхода. Затем второй — более тягучий, постепенно нарастающий. Третий — уже с силой — с добавлением плавных движений по чужому члену, выбывая из лёгких первые неуверенные стоны. Ритм нарастал постепенно, как приливная волна — неспешная, но неумолимая.

Затем движения стали глубже, увереннее, более напористыми, каждый раз достигая самой глубины, задевая комок из мышц, от которых всё внутри сжималось в спазме наслаждения, а из глаз выступали слёзы, что сразу были мягко сцелованы тёплыми губами. Рука Криса переместилась на его горло, сжимая ровно настолько, чтобы в висках застучала кровь.

— Чани-хён, я.. — Прохрипел Джисон в попытках поймать воздух ртом, закатив глаза, чувствуя, как волна нарастает где-то глубоко внизу живота. Но Чан лишь сильнее сжал его горло.

— Тише, малыш. Я скажу, когда можно.

Он вышел из расслабленного тела полностью, заставляя Джисона почувствовать мучительную пустоту, а затем снова вошёл — всё с той же невыносимой медленностью. Эта пытка ожиданием, когда тебя заполняют до предела, но не дают того, чего так отчаянно требует тело, сводила с ума. Джисон уже не мог думать ни о чём, кроме этого пронзительного, почти болезненного удовольствия.

— Хён, пожалуйста, — это была мольба, протяжный скулёж, звоном отражающийся в ушах.

И только тогда Чан забыл о контроле. Его движения стали резче, глубже, безжалостнее, вдалбливая размягшее тело в кровать, сминая ткань любимого постельного белья. Каждый толчок теперь достигал простаты, заставляя Джисона выгибаться и извиваться в чужих руках, уже без стеснения выкрикивая его имя, срывая голос, и смотреть как огонь в глазах Криса распаляется сильнее с каждым новым движением внутри него. Мир сузился до белого шума в ушах и всепоглощающего ощущения падения. Собственное тело, предательски податливое, отвечало гулкими спазмами, требуя большего. Руки старшего обхватили талию, прижимая еще ближе,

— Можно, бельчонок. — С надрывом, каким-то гортанным рыком сорвалось с губ Чана это заветное слово, прежде чем разрядка настигла его самого.

Оргазм накатил с такой силой, что Джисон закричал, цепляясь за крепкие плечи, оставляя на них красные полоски от коротких ноготков, и губами впиваясь в чужой рот, кусая до крови. Тело затрясло в приятном освобождении, пачкая торс старшего горячей жидкостью, что сразу же вытерли пальцем и сунули в рот, пробуя, облизнув раскраснейшиеся губы. Чан толкнулся в последний раз, наполняя Джисона до краёв, задерживаясь внутри ещё на несколько минут дольше.

Старший без сил плюхнулся рядом, сгребая в охапку рассабленное тело Джисона, мазнув губами по его виску, как делал это всегда. Головой прислонились к тяжело вздымающейся крепкой груди, всё ещё дрожа и пытаясь восстановить дыхание. Рукими водили по макушке, приглаживая растрепавшиеся волосы, вырисовывали незатейливые узоры на плечах, очерчивая каждый укус. На бёдрах и шее приятно горели свежие следы, на плечах Чана — мелкие царапины и расчёсы, которые будут напоминать об этой ночи ещё несколько дней.

Всё проходило через призму "можно?" — тихого, отчаянного, с надрывом болезненного вопроса — которая бесила самого Джисона, непроизвольно загоняя в рамки страха, боли и вечного замалчивания своих желаний. Разрешение означало не только одобрение, но и, самое важное — отсутствие новых ссадин, которые оставляли незаметно, чтобы никто больше не заметил, порезы, что кровоточили где-то глубоко внутри, оставляя за собой твёрдый сгусток, подступающий удушающим комком к глотке перед каждым новым вопросом, которые Чан не любил.

Все оставалось за завесой, невольно натянутой маски молчания, неуместных шуток и неконтролируемого флирта, который приходилось фильтровать каждый раз, только лишь бы поняли правильно и не восприняли все всерьёз. Лишь бы не вылилось все в обсуждение триггеров, что ковыряют внутренности ржавым гвоздём, потревожив, казалось бы, только затянувшиеся раны.

Отсутствие стабильности собственного состояния Джисона пугало, загоняло в угол куда-то глубоко в сознание, сжимая в тиски запретов и тягучих, словно патока, липкой плёнкой оставшаяся на слизистых, мыслей, что заставляли вновь и вновь сдирать губы в кровь, заглушая внутреннюю тревогу изуродованной коркой.

А Чан принимал каждый всплеск эмоций, понимал и всегда выслушивал, даже если самому было тяжело, выдерживая любую непогоду, превращая нескопойное море в штиль, и расправлял руки, приглашая в свои объятья, в которых Джисону было тепло и уютно. Чан просто принимал его таким, какой он есть. И младший соврет, если скажет, что такая отходчивость старшего, его нежность и ласка не поднимала градус тревоги до невозможно высоких цифр из-за понимания, что это не продлится долго, ища в каждом взгляде, прикосновении и слове второе дно, в которое упадут, оступившись. Чан либо оттолкнёт, устав от частых лавин внутренних переживаний младшего, либо сам Джисон уйдёт, посчитав себя недостойным всего того, что тот делает для него.

Поэтому пока ещё оставалось время Джисон плавился от горячих рук Чана, подставляя лицо под его нежные поцелуи и греясь в его лучах, как ужонок на раскаленном солнцем камне. Младший кусал губы старшего до боли, пытаясь через чужую плоть доказать реальность своей, хватая ртом воздух в те моменты, когда лёгкие начинали гореть, а реальность будто исчезала, и в ответ получал лишь терпеливое, всепоглощающее «можно всё». И это «всё» было страшнее любого «нельзя», потому что за ним маячила тень неминуемой расплаты — того дня, когда чаша этого безмерного терпения переполнится, оставив после себя вечную ночь вместо уже привычного солнца.