ЦИБЕТИН, РОЗА И ФРАНЦУЗСКИЙ ЛАБДАНУМ

Билл выбрался из такси без четверти двенадцать.

Похоже, его уже ждали: перед парадным входом переминались с ноги на ногу двое мужчин. Верзила в шляпе придерживал её одной рукой, словно боялся, что та хлопнет мокрыми от дождя полями, сорвется с его макушки и улетит прочь. Его спутник был без головного убора. Тугие темные кудри облепили голову – только торчал вбок упрямый завиток над ухом.

– Чарт разберет этих французов! – говорил верзила в шляпе, указывая на вывеску над парадным входом. – Вот как это читается, а?!

– О, – сказал Билл, взбежав на крыльцо и оказавшись за спиной у незнакомца. – С французскими фамилиями всё легче легкого: выберите часть букв и произносите только их, а про остальное – забудьте.

Верзила в шляпе отшатнулся. Его спутник повернул голову и оказался миловидным юношей, по самый нос укутанным в шарф. В руках он держал картонную коробку. На переносицу юноши были водружены очки в толстой оправе. Линзы запотели от дыхания.

Билл повел головой, перехватывая и отсеивая молекулы уличных ароматов. Выхлопные газы. Грязь. Озон. Мокрые волокна пальто… Наконец ароматический профиль юноши выстроился перед его внутренним взором. Омега. Судя по гормональному шлейфу – тридцать три-тридцать четыре года. Не в течке. Чуть припудренная сухая холодная лилия в воске. Юноше странно шла эта осенняя гадкая морось. Она делала сухую лилию живее, наполняла влагой белые бархатистые лепестки…

– Подожди в машине, – велел юноша. Он смотрел на Билла, но обращался к своему спутнику. Верзила в шляпе запыхтел, затопал ногами по ступенькам крыльца.

– Друг? – спросил Билл, отпирая дверь мастерской.

– Водитель.

В мастерской было приятно-сухо и уютно. Юноша снял мокрое пальто, и его природный аромат усилился.

– Мне назначено на двенадцать, – сказал он. – Лоренс Клейтон…

Ладонь его была чуть влажной от дождя.

– Уильям Огюст Бомон, – сказал Билл, произнося ровно половину букв с вывески над главным входом.

– Я знаю вашу фамилию, – сказал юноша, плохо скрывая раздражение. – Иначе зачем бы я к вам пришел?!

Билл окинул его долгим взглядом. Очевидно дорогое пальто, но ткань на локтях потрепана из-за неверного ухода. Не менее дорогие лоферы, но с явными заломами и потертостями. Брендовый пиджак, но полы на два дюйма короче положенного, из-за чего гармоничный силуэт Лоренса Клейтона «подрубился» и поплыл.

Никаких «старых денег». Напротив, что-то очень, очень новое. То ли успешный криптоинвестор, то ли айти-стартапер – из тех, что уже научились покупать хорошие вещи, но ещё не научились их носить.

В целом, Биллу было всё равно. Предложив гостю кресло, он уселся напротив.

– Мистер Клейтон, – сказал он, скрестив перед собой кончики пальцев. – Вы знаете мою фамилию, следовательно, попали ко мне не случайно. Какова ваша цель?

Кадык Клейтона нервно дернулся.

– Хочу, чтобы вы собрали мне аромат.

– Ваш собственный?

– Нет. Моего… – Клейтон замялся. Гримаса волнения прокатилась по его лицу, как волна: тревожно приподнялись брови, сморщился нос, поджались уголки губ. Затем все пропало. Лицо гостя стало бесстрастным. – Мне нужен аромат другого человека.

Биллу вручили картонную коробку. Внутри была сложенная и завернутая в полиэтилен простыня.

– Я знаю правила, – быстро сказал Клейтон. – Постельное белье, на котором не спал никто, кроме нужного человека. Так что, вы возьметесь?..

Билл закрыл коробку.

Когда к парфюмеру приходит обеспеченный клиент и просит собрать индивидуальный ароматический профиль, в этом нет ничего странного. Неверные мужья дарили любовникам парфюм с ароматом своих законных супругов, а супругам – туалетную воду с ароматом любовников. Это было нужно, чтобы чужой запах на одежде не настораживал ни тех, ни других. Верные возлюбленные обзаводились флаконами с ароматом своих вторых половинок, чтобы душить наволочки в долгой разлуке. Фанаты заказывали ароматы звезд. Неудачливые ловеласы – свой собственный запах, но подправленный, доработанный, более привлекательный для противоположного пола…

Причин, чтобы прибегнуть к помощи парфюмера, был миллион.

Билла они не интересовали. Лишь бы у клиента были деньги, да образец нужного запаха.

– Мистер Клейтон, давайте обсудим регламент…

Техническое задание. Детали составления ароматической карты. Даты первой и последующих «примерок», время для усадки и стабилизации…

– …и ещё – флакон. Что-нибудь стандартное, или тоже персональный заказ? У меня есть знакомый стеклодув. Он мог бы…

– Не нужно, – сказал Клейтон. Лицо его снова стало взволнованным, но всего на секунду. Живое подрагивание бровей и уголков рта сменилось мертвенной неподвижностью – словно за этой маской Лоренс Клейтон пытался спрятать нечто стыдное. – Флакон не нужен.

Билл приподнял брови.

– Тогда в какой форме вы хотите получить парфюм?

– У меня есть… особые пожелания, – пробормотал Клейтон. И достал из нагрудного кармана рубашки сложенный вчетверо лист бумаги.

***

Аромат был не из простых. Лайм на самой поверхности; ром и корица – в сердцевине; дымный смолистый лист табака – в базе. Дальше шлейфом тянулись линалол и цитраль, гераниол и эвгенол, фарнезол и цитронеллол. Нос Билла, его легкие, его газовый хроматограф – все они были заняты общим делом; и только его мозг был занят чем-то совершенно иным.

Биллу не давало покоя особое требование клиента, убористым почерком записанное на листе бумаги.

Лоренс Клейтон хотел не духи и не туалетную воду, не крем для рук и даже не пену для бритья. Этот чудесный, сладкий, табачно-уютный аромат должны были источать свечи. И к фитилям, и к цвету воска, и даже к температуре его плавления у Клейтона были очень конкретные пожелания.

Билл молчал, когда они встретились для первых проб. Молчал, когда аромат был согласован. И лишь когда Клейтон пришел забирать коробку со свечами (каждая – тяжелая, темно-красная, завернутая в черную кальку…) – Билл не выдержал.

– Мистер Клейтон, – сказал он, сгорая от совершенно неприличного любопытства. – Вы же знаете, как сильно на аромат влияет обстановка, в которой он раскрывается?

Клейтон открыл коробку. Взял одну свечу и покрутил в руках, шурша черной калькой.

– Если в помещении высокая влажность, это может исказить аромат, – сказал Билл. – Если в доме есть животные, это может…

Он знал.

Знал, что сейчас Клейтон поднимет глаза, глянет сквозь очки, и по его лицу прокатится тревожная волна: дрогнут брови, подожмутся уголки губ… А потом, наверное, он возьмет себя в руки и скажет: не твое собачье дело, как и где я буду использовать эти свечи.

– …домашние растения. Материал, из которого изготовлена мебель. Частота посещений горничной…

Клейтон вдруг поморщился и бросил коробку со свечами на стол. Билл замолчал, оборвав свою тираду на полуслове.

Помедлив, Лоренс Клейтон закатал до локтей рукава своей кирпично-красной рубахи. Пошарил в карманах штанов, достал зажигалку и, освободив от кальки одну свечу, торопливо пощелкал колесиком. Фитиль потемнел и скукожился. Разгорелось ровное, ясно-оранжевое пламя. Когда воск на верхушке свечи расплавился, Клейтон сжал кулак левой руки, повернул её пальцами кверху и вытянул перед собой. Другой рукой занес свечу и чуть наклонил её, позволяя воску пролиться. Крупные темно-красные кляксы покрыли его запястье. Огонь горел и горел. Воск тек и тек. Клейтон повел свечкой по направлению к груди, заливая темными каплями всю руку до локтя, позволяя воску ложиться в два, а то и в три слоя. Отдельные струйки стекали влево, собирались в упругие шарики и падали на пол.

Билл наблюдал, раскрыв рот. Потом перевел взгляд на лицо Клейтона. То было безмятежным, словно льющийся на голое предплечье воск не доставлял ему ни малейшего дискомфорта. Потом Клейтон закусил щеку. Дрогнули уголки его рта. Чуть нахмурились брови…

– Я понял! – почти крикнул Билл.

Клейтон моргнул, словно выходя из транса. Задул фитиль и, дождавшись, когда воск «схватится», бросил оплавленную свечу обратно в коробку. Проследив движение его руки, Билл пробормотал:

– Могли бы просто сказать, что свечи нужны не для ароматизации воздуха в доме…

– Мог бы, – сказал Клейтон. Глаза его сверкнули, и Биллу на мгновение показалось: это в линзах очков отразился огонек свечи. Да только свеча была уже потушена.

– Я мог бы сказать что угодно, – продолжил Клейтон, подняв залитую воском руку к лицу. Опустил ресницы. Раздул ноздри, вдыхая аромат. Лайм на поверхности; ром и корица – в сердце… – Но вы хотели знать, в каких условиях будет раскрываться ваш парфюм.

Билл молча смотрел.

Клейтон открыл глаза и улыбнулся ему.

– Вот вам ответ, – сказал он. – Парфюм должен раскрываться на мне. Чтобы, когда я буду лить этот воск на себя, я чувствовал себя так же, как в…

Он запнулся.

– Как в объятиях вашего любовника, – сказал Билл, позволив себе абсолютно непростительную вольность по отношению к клиенту.

– Бывшего любовника, – сухо поправил его Клейтон. И поддел ногтями край восковой корки, отдирая её от руки. Кожа его предплечья заметно порозовела. Волоски остались на месте: за счет особого состава воск к ним не приклеивался.

– Скучаете по нему? – спросил Билл.

– Скучаю по боли, которую он мне причинял.

Они обменялись взглядами. Билл смотрел заинтригованно. Лоренс Клейтон – с вызовом, словно ждал, когда, ну когда же его признания встретят непониманием, презрением, отрицанием… да хоть бы и удивлением!

Билл не позволил себе ни намека на негативные эмоции. Единственное, что отражало его лицо – бесконечная вежливость, спокойный интерес и готовность удовлетворить самую странную, самую безумную причуду клиента.

– Если вам нравилась боль, – сказал он, – то не проще ли было сохранить отношения?

– Не проще. Предпочитаю, чтобы больно было тут… – Клейтон опустил взгляд и тронул покрасневшую кожу предплечья, – …а не тут, – его рука легла на грудь.

Значит, – подумал Билл, – несчастливые отношения.

Мальчику нравилась физическая боль, но не нравилась эмоциональная.

Бывает.

Хорошо, что Лоренс Клейтон нашел способ, как сохранить приятные воспоминания о бывшем бойфренде, но при этом избавиться от него самого. Возможно, его следующие отношения будут более счастливыми. Тогда они с Биллом больше никогда не…

***

…они встретились спустя восемь месяцев.

Перед Биллом лежала новая коробка со свернутой, упакованной в полиэтилен простыней.

– Дайте угадаю, – сказал он. – Вы расстались, но кое-что в отношениях с бывшим вам нравилось слишком сильно, чтобы лишать себя этого?

– Именно так, – ответил Клейтон. Тревожная волна прошла по его лицу – нахмурились брови, дрогнули крылья носа… но улыбка! Улыбка осталась.

Билл решил, что это хороший знак.

– Если вы планируете захаживать ко мне регулярно, – сказал он, – то почему бы нам, мистер Клейтон, впредь не проверять образцы сразу на вашей коже?

– На моей… что?

Какое-то время Лоренс Клейтон смотрел на Билла, хмурясь, пальцами комкая лацкан своего дорогого пальто.

– Как в прошлый раз?

– Как в прошлый раз, – Билл кивнул. – Количество и состав феромонов, выделяемых разными участками тела, сильно, порой разительно отличается. Если вы хотите в точности знать, как будет «звучать» на вас готовый аромат, поливать воском нужно не только предплечье.

Клейтон застыл перед ним – тревожный, с быстро вздымающейся грудью.

– О, ничего такого, – быстро сказал Билл. – Пара капель на плечи, возможно – на грудь и живот. Так вы лучше поймете, совместима ли парфюмерная композиция с вашим собственным ароматом. И главное – достаточно ли точно она воспроизводит природный запах вашего бывшего возл…

– Я согласен.

Клейтон взлохматил пятерней свои волосы. Темные завитки упали на лоб.

– Если это поможет вам делать свою работу, – сказал он, – то я в деле.

Всю последующую ночь Билла мучили сновидения. В них он водил толстой столбовой свечой над быстро вздымающейся грудью Клейтона. Лицо того менялось, становясь сперва жалобным, а потом расслабленным и безмятежным – совсем как тогда, когда он сам поливал воском свое предплечье.

Другую половину ночи Билл проворочался в постели, и снился ему новый заказанный аромат: сложная, ужасно сложная акватика с едва уловимыми цветочными нотами…

***

…чертова акватика, конечно же, подложила Биллу свинью.

Какие бы ноты он ни перебирал, каким бы похожим на образец ни казался ему результат экспериментов, Клейтон от всего воротил нос. Билл обонял творение своих рук, как нечто свежее и речное. Клейтон же чувствовал не запах своего бывшего любовника, а вазу с водой, в которой перестояли и сгнили полевые цветы.

– Почему так? – вопрошал он. – Разве мы не должны чувствовать одни и те же запахи одинаково? Разве наш нюх – не защитный механизм, сформированный в конце каменного века? Чтобы мы могли… ну… чуять хищников за километры и прятаться? Распознавать крохи съестного даже под слоем льда? Отличать чистую воду от…

Билл покачал головой.

– Каменный век, – сказал он, – кончился восемь тысяч лет тому назад. Да, наше обоняние когда-то не дало нам вымереть… но восемь тысяч лет – это довольно много, не находите?

Брови Клейтона непонимающе дрогнули.

– Мы эволюционируем, – пояснил Билл. – Меняемся как вид. Что-то осталось в нас в качестве рудимента – например, копчик… или аппендикс… или нюх, от остроты которого больше не зависит наше выживание. Часть мозга, отвечающая за обоняние, менялась все эти восемь тысяч лет. И раз теперь существуют люди с кудрявыми или прямыми волосами, то вовсе не удивительно, что есть люди, которые по-разному воспринимают один и тот же запах. Два человека понюхают духи с амброценидом, но один почует в них ароматный фруктовый лед, а другой – чистейший ацетон. Два человека откупорят флакон с цибетином, и для одного это будет запах шерстки на животе котенка, а для другого – вонь старой мокрой шубы…

Лоренс Клейтон поджал губы. Потом снял очки, отчего лицо его сделалось особенно беззащитным, и принялся протирать линзы.

– Значит, мы с вами по-разному чувствуем акватику, – сказал он. – И… это всё? У вас не получится воспроизвести запах моего бывшего альфы так, чтобы для меня он был приятным?..

– Чтобы писать музыку, не обязательно иметь слух, – проворчал Билл. – А чтобы собирать пирамиду аромата, не обязательно обонять его. Попробую полагаться не на свой нюх, а на перебор ароматических молекул и масс-спектрометрию. Будет много пробников. Мистер Клейтон, какие у вас планы на ближайшую субботу?..

***

За чашкой совместного воскресного кофе Билл сокрушался, что так и не смог собрать для Клейтона идеальную акватику. Да, итоговый результат был неплох… но до аромата-образца, увы, не дотягивал.

Клейтон успокаивал Билла неловко, зато от всей души. Даже сознался в ужасном: он, нажившийся на криптовалютах тридцатипятилетний транжира, всё это время спускал деньги сразу на нескольких парфюмеров. Расчет Клейтона был прост: чем больше людей решают одну и ту же задачу, тем больше шансов, что хоть один из них справится и воспроизведет запах его бывшего любовника близко к оригиналу. В этой негласной парфюмерной битве Билл с самого начала захватил лидирующие позиции. Но в погоне за идеальной акватикой, истратив на неё четыре месяца своей жизни и бесконечное количество нервов, он обскакал соперников уже не на голову, а на три корпуса.

– Вы работали вслепую, – сказал Клейтон, – а ваша версия аромата всё равно оказалась лучшей. Не зря вам дают такие отличные рекомендации!

С одной стороны, Билл был уязвлен. Его, статусного профи с загруженным графиком, втянули в соревнование, о существовании которого он даже не знал! Но с другой стороны – кто из нас не любит выигрывать в соревнованиях?..

***

К августу кофейный променад стал для Билла и Клейтона уже не заменой брифингам, а приятной воскресной рутиной. Во время очередной посиделки Клейтон поведал, что его новый «экс» – форменный мудак. Отстраненный, холодный, он столь яростно обделял Клейтона вниманием в течку, что тот буквально лез на стенку от похоти.

– Это ужасно, – сочувственно сказал Билл.

Клейтон посмотрел на него, как на сумасшедшего.

– Это – один из самых волнующих опытов в моей жизни, – сказал он с обезоруживающей прямотой. На дворе стоял полуденный зной. Завиток волос Клейтона прилип к его вспотевшему лбу; Билл не мог отвести глаз от этого зрелища и, кажется, прослушал половину его речи. – Да, я получал разрядку не сразу. Я мучился каждую секунду, пока ждал, когда же мой альфа до меня снизойдет… но это было так изнуряюще, так болезненно, так будоражаще, так…

Зрачки его расширились. Одно только воспоминание о той течке привело Клейтона в состояние крайнего возбуждения.

– А потом он снисходил, – сказал Клейтон с внутренним трепетом. – И все мои мучения окупались стократ.

Глядя в его распахнутые глаза, Билл сказал:

– Если хотите, чтобы аромат альфы был совместим с вашим именно в течку, то и тестировать его придется в…

– Я понимаю, – сказал Клейтон. – Я войду в течку через пару недель, и мой гормональный фон станет идеально подходящим для проб. Надеюсь, тестовые образцы уже будут готовы?..

***

В тот день Биллу определенно было, чем гордиться.

Он вел себя безукоризненно. Ни одного похотливого взгляда! Ни одного постыдного порыва! Билл даже надел перчатки, чтобы не коснуться течного Клейтона и пальцем. Тот устроился на кушетке, снял рубашку, и Билл по очереди поджег фитили нескольких образцов, залив мягким белым воском его грудь и предплечья.

От течного Клейтона уже не пахло сухой пудровой лилией. От него разило чем-то диким, пряным и безумным, и аромат этот смешивался с мятно-свежим запахом свечей.

Кажется, в течке Клейтон плохо соображал, и вместо того, чтобы выбрать один образец, он одобрил все три. На гонорар Билла это повлияло самым положительным образом.

***

У криптоинвесторов, – подумал Билл однажды, – слишком много лишних денег.

А ещё – слишком богатая личная жизнь.

В первые пару лет сотрудничества Клейтон помалкивал о своих отношениях. Но стоило ему обвыкнуться рядом с Биллом, и оказалось, что заткнуть его невозможно. Впрочем, Билл и не думал его затыкать. Он внимательно слушал, а впоследствии давал рассказам Клейтона вторую жизнь – ведь у воска мог быть не только аромат конкретных людей, но и их характер.

Очередной «экс» оказался преогромным темнокожим громилой с ежиком седоватых волос, круглым лицом, плоским носом и взрывным нравом. Он трахал Клейтона до хрипов, до визгов, до измочаленных и прорванных ногтями простыней – а потом столь же страстно ругался с ним и уходил, хлопая дверью и бросая в одиночестве. Он пах так же, как вел себя – неуютным порохом, сладким танжерином и резким имбирем. Билл предложил добавить в обычный воск ломтики с другой температурой плавления. Когда такая темпераментная свеча таяла, нельзя было угадать, в какой момент на тело упадут более горячие и кусачие капли. Во время тестов Билл держал свечу лично – и видел, как менялось Клейтоново лицо, как поджимались мышцы его живота и дергались плечи, и как в какой-то момент воск, полившийся почти сплошной струей, выбил из него всхлип – боли, удовольствия, удивления или всего сразу.

Следующий «экс», в отличие от предыдущего, был бесконечно добр к Клейтону. Мягкий и немолодой, пахнущий сладким сеном, табаком и медом, он утопил Клейтона в своей любви… и тот сбежал, задыхаясь, вырвавшись из этих здоровых теплых отношений, не приносящих ему никакой боли. Выслушав его рассказ, Билл заказал у мастера-свечевара столбовую свечу с тремя фитилями. Так воск плавился быстрее и лился на голую кожу удушающим и обжигающим потоком.

Как любовь.

Как удовольствие.

Как нечто такое, что превращало тревожного подвижного Клейтона практически в амебу – настолько он обмякал и растекался по кушетке, скинув рубаху, подставив свечке с тремя фитилями загривок и спину.

Эту спину Билл потом видел во снах еще не одну ночь, и весь извертелся, искрутился, бесконечно наматывая на себя простыни и напрочь пропотев их собственными феромонами. Цибетин, роза и французский лабданум. Фарнезол, лимонен и цитраль. Почти ничто из этого Лоренс Клейтон не мог унюхать: перед встречей с клиентами Билл отмывался до скрипа, удалял накапливающие запах волосы в паху и подмышечных впадинах и пользовался пудрой на основе солей алюминия. Ни единая частица его природного запаха не должна была просочиться, смешаться с запахом клиента или заказанным парфюмом. Лишь однажды, в порыве неожиданной откровенности, Билл рассказал Клейтону, чем пахнет… и зря. Ведь теперь он не мог перестать представлять себе течного Клейтона, пахнущего не другими альфами, а Биллом! Только Биллом!

Цибетином, розой и французским лабданумом.

***

…через десятые руки от знакомых Билл узнал, что Лоренс Клейтон больше не «ходит налево» и не заказывает ароматы у других парфюмеров.

Похоже, свой выбор он сделал. А Билл, измученный, истерзанный своими снами и фантазиями, решил, что выбор пора сделать и ему. Однажды, чувствуя себя совсем отупевшим и одуревшим от похоти, за чашечкой воскресного кофе он сказал Клейтону:

– Друг мой…

Хорошо! Отличное начало!

– Что касается вашего последнего заказа…

– Да-да? – спросил Клейтон. Глаза от чашки так и не поднял. Его последнее расставание было трудным. Единственным светлым воспоминанием о бывшем бойфренде был совершенно ураганный секс, во время которого Клейтону зажимали рот ладонью, вынуждая кусать её, стонать и мычать.

– У меня есть идея, – сказал Билл. – Думаю, мы могли бы…

Клейтон оторвал глаза от чашки. Веки его были красными и чуть припухшими.

– Не рассказывайте, – попросил он. – Пусть это будет сюрприз.

Билл нахмурился и покачал головой:

– Сюрпризы не всегда нравятся тем, кому их делают.

– Мне понравится ваш сюрприз, – сказал Клейтон упрямо. – Потому что мне нравится всё, что вы делаете со мной в своей мастерской.

Договорил – и залился ярким, пунцовым румянцем, впился пальцами в горячую чашку и засмеялся.

***

Наверное, они оба знали, что случится тем вечером.

По крайней мере, Биллу хотелось в это верить.

Он приглушил свет в кабинете. Потом выстроил в шеренгу столбики свеч – слабо подкрашенные, бежевые, при расплавлении по цвету неотличимые от кожи Лоренса Клейтона. Соевый воск плавился быстрее прочих и был наименее горяч…

Клейтон не любит негорячий воск, – машинально подумал Билл.

И отмел эту мысль за ненадобностью.

Клейтон прибыл к девяти пополудни и отпустил водителя. Улыбнулся Биллу тепло и спокойно, бросил куртку в одно из кресел в его кабинете. Взялся за верхнюю пуговку рубахи, взглянул вопросительно…

Билл кивнул.

Клейтон раздевался так медленно, что в какое-то мгновение Билл уже было решил: нет, он понял всё неверно. Нет, нет, нет… Клейтон просто приехал, чтобы опробовать очередную свечу. Потом он набросит рубашку обратно на плечи, застегнет её и уедет.

Но Клейтон, преисполненный той же молчаливой решимости, что и сам Билл, стащил с себя рубаху и майку и швырнул на край кушетки. Той самой, на которую садился всякий раз, подставляя под воск грудь и руки. Той самой, на которую ложился животом, когда горячим обильным расплавом ему заливали спину и загривок.

Выглядя до неприличия решительно, Клейтон расстегнул на себе штаны и сбросил и их. Ботинки отправились прочь. Трусы тоже.

У криптоинвесторов, – подумал Билл механически, – слишком богатая личная жизнь…

Слишком…

Слишком…

– Садитесь, мистер Клейтон, – сказал он.

Клейтон сел на кушетку, подняв лицо, глядя на Билла чуть отстраненно – словно еще не решив, чего на самом деле ждет от него. Секса? Жгущего тело воска? Чего?..

– Он зажимал вам рот, чтобы вы не могли кричать, – сказал Билл. И зажег фитиль. Взял свечу и наклонил её, позволяя первым каплям пролиться в собственную сложенную лодочкой ладонь. Воск был недостаточно горячим, чтобы обжечь, но даже от легкого колебания температур по загривку побежали мурашки.

– Он зажимал вам рот… – повторил Билл.

Клейтон смотрел на него снизу вверх, сидя на кушетке, чинно сложив руки на коленях. Очки он снял и спрятал в футляр чуть раньше, и лицо его казалось нагим и совсем беззащитным.

– Он зажимал…

Когда первые капли упали на губы Клейтона, тот содрогнулся.

Смолчал.

Температура плавления – сорок два градуса. Чуть горячее температуры человеческого тела.

– …он зажимал вам рот, когда трахал вас, и вам, мистер Клейтон, это ужасно нравилось.

Капля за каплей – на подбородок, снова на губы, на щеку…

– Значит, мы сделаем так, чтобы ваш рот был закрыт, – пробормотал Билл, прокручивая свечу так, чтобы края столбика плавились равномерно и не отламывались кусками.

Клейтон застыл. Его глаза расширились. Кожу на плечах и груди обсыпало крупными, заметными даже в полумраке мурашками. Воск залил его рот уже вторым слоем, склеивая губы, стекая по щекам, капая на шею и грудь. Образовавшаяся корка была бежево-нежной и по цвету ничем не отличалась от кожи – словно рта у Клейтона никогда и не было.

Свеча пахла сладко и ангельски – засахаренным миндалем, коньяком, гедионом. Но всё это великолепие Клейтон, кажется, не обонял вовсе. Вместо того, чтобы привычно уплыть в воспоминания о бывшем, он во все глаза пялился на Билла.

Член его стоял.

Живот подрагивал.

Лицо (те его части, что были видны из-под воска) залил болезненный румянец – такой яркий и лихорадочный, что Билл почти ждал, что Клейтон вот-вот сорвет со рта еще мягкую восковую корку, схватит с пола свои штаны и сбежит. Но он не бежал. И потому Билл задул свечу, едва ли почувствовав, как бежевый воск потек на пальцы и закапал на пол. В приглушенном свете ламп Клейтон сидел перед ним – с залитым намертво ртом, совершенно нагой, раскрасневшийся и дрожащий, – и Билл сделал шаг, склоняясь, беря его лицо в ладони, гладя большими пальцами по щекам. Наклонился. Прижался губами к ангельски пахнущей восковой корке там, где угадывался силуэт чужих губ.

Клейтон содрогнулся.

Билл отстранился и толкнул Клейтона пальцами в грудь, заваливая на кушетку, проводя ладонями по его дрожащим плечам, по рукам, по вздымающимся от дыхания бокам, пуская волнами быстро пропадающие мурашки. Клейтон слабо простонал. Уставился Биллу в глаза, поднял подрагивающую руку и положил – почти уронил – ладонь на его затылок, не позволяя уйти.

Восковая корка на его лице треснула справа.

Билл тронул трещину языком. Затем преодолел сопротивление чужой руки, выпрямился над кушеткой и потянулся к ширинке.

Внутри Лоренс Клейтон был влажный и совершенно готовый. Снаружи – горячий, сладко и жарко пахнущий лилиями. Билл устроился между его раздвинутых ног, придержал член ладонью – и неторопливо двинул бедрами. Уперевшись руками в кушетку, спокойно, ритмично задвигался, ощущая, как в паху становится тяжело и приятно, как набухает удовольствие – словно капля крови на кончике проколотого пальца. Сперва она крохотная, меньше бисеринки, но потом округляется, становится большой и блестящей... и в конце концов сорвется с пальца и упадет, разбиваясь о пол. Вообразив это, Билл уставился в лицо Клейтона: жадно и голодно, упиваясь пьяным безумием его глаз и вакуумной пустотой зрачков. Склонился вдруг, кусая под ухом – словно собравшись вырвать оттуда кусок мяса, – но на деле лишь раскрошив бежевую восковую корку. Двинул бедрами ещё раз… и ещё… и вскрикнул в голос, прогибаясь в спине и дрожа, пригвождая Клейтона к кушетке – и ощущая, как возбуждение внутри вызрело, и собралось той каплей крови, и сорвалось с пальца... и разбилось... и всё тело обмякло, ведомое оргазмом, изнуренное, слабо подрагивающее от пережитого удовольствия.

Клейтон разметался под ним, уже кончивший и, кажется, едва живой от переизбытка ощущений. Потом завозился, приходя в себя. Заморгал слипшимися от пота ресницами. Хрипло вздохнул…

…и схватился рукой за остатки восковой корки, покрывающей губы. 

***

Утро было туманным и сладко-розовым, как клубничное мороженое.

Когда Билл приехал в мастерскую, Клейтон ждал его у парадного входа, по самый нос замотавшись в свой шарф. Увидев Билла, отлепился от стены, стянул с лица шарф и улыбнулся.

– Вы без записи, мистер Клейтон, – сказал Билл.

– Надеялся на вашу милость к постоянному клиенту, – ответил Клейтон. И прищурился, подслеповато глядя сквозь запотевшие очки. – У меня срочный заказ.

– Неужели уже успели с кем-то расстаться? – сухо уточнил Билл.

Клейтон засмеялся.

– Если честно, ещё даже не успел предложить этому человеку встречаться, – сказал он. – Но уже боюсь, что однажды он меня бросит, а у меня на память о нём даже не останется ничего с его запахом.

– И чем пахнет ваш избранник? – спросил Билл.

– О! – воскликнул Клейтон. – Он такой чистюля, что узнать его аромат – непростая задача! Но по секрету он признавался мне, что в его природном запахе есть цибетин, роза и французский лабданум…

ДРУГИЕ ИСТОРИИ АВТОРА >>> ТУТ