Чужой запах

Пиастри стоял в тени паддока, прислонившись спиной к холодному металлу ограждения, и смотрел, как Норрис смеётся.

Смеётся слишком громко. Слишком свободно. Слишком… по-чужому.

Сайнс стоял рядом — опирался одной рукой о крышу машины, второй жестикулировал так, будто рассказывал анекдот из какой-то другой, далёкой жизни. Ландо запрокинул голову, и солнечный свет упал ему на шею, на открытый ворот гоночной рубашки, на ту самую родинку у ключицы, которую младший уже успел выучить наизусть — пальцами, губами, кончиком языка.

Карлос наклонился ближе. Сказал что-то на ухо — быстро, интимно. Британец толкнул его плечом, но не отошёл.

Австралиец сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони, оставляя полумесяцы на коже.

Он знал, что это глупо. Знал, что старший и испанец дружили годами — ещё с тех времён, когда Оскара вообще не было в Формуле-1. Знал, что между ними ничего такого нет. По крайней мере, официально. Но тело не слушало логику. Оно помнило, как Ландо вчера ночью, ещё пахнущий шампанским и разогретым асфальтом, прижимался к нему в тёмном коридоре моторхоума, как шептал «только ты» и целовал так, будто хотел выжечь своё имя на его языке.

А сейчас британец смотрел на Сайнса так, будто тот был единственным человеком на свете, кто умел смешить.

Младший развернулся и ушёл — молча, не оглядываясь.

Вечером в отеле всё стало только хуже.

Они делили номер. Не потому, что команда экономила, а потому, что Ландо сам предложил: «Так удобнее. И тише». Оскар тогда согласился, хотя сердце уже колотилось слишком быстро, предчувствуя беду.

Сейчас британец сидел на краю кровати, сушил волосы полотенцем после душа, и на его шее виднелся лёгкий след — почти незаметный, розоватый. От чьих пальцев? От Карлоса, когда тот обнимал его на подиуме? Или от самого Пиастри прошлой ночью, когда они сплелись в темноте и забыли обо всём?

— Ты молчишь уже час, — произнёс старший, не оборачиваясь. Голос был мягкий, чуть хрипловатый после долгого дня, — Что-то случилось?

Австралиец стоял у окна, глядя на рассыпанные внизу огни города. Они расплывались перед глазами, дрожали.

— Ты сегодня весь день был с ним.

Ландо замер. Полотенце соскользнуло вниз на плечи, после чего он тяжело выдохнул и собравшись с силами решил уточнить.

— С Карлосом?

— Да, — не скрывая своей неприязни, произнес Пиастри.

Тишина стала густой, почти вязкой — такой, что можно было задохнуться. Младший услышал, как Норрис встал, как шаги приблизились, и через секунду тёплые руки легли ему на талию сзади.

— Оск…

— Не надо.

Но британец не убрал руки. Наоборот — прижался всей грудью к его спине, уткнулся носом в затылок, чтобы поглубже вдохнуть его запах.

— Ты ревнуешь?

Пиастри закрыл глаза. Слово ударило сильнее, чем он ожидал. В груди все вспыхнуло и заныло.

— Да.

Старший тихо выдохнул — не раздражённо, а почти облегчённо. Его пальцы медленно скользнули под футболку австралийца, провели по животу и очертили линию пресса.

— Зачем?

— Потому что ты смотрел на него так, будто… будто он может дать тебе то, чего я не могу.

Ландо развернул его к себе — резко, но бережно. Глаза у него были тёмные, серьёзные, без привычной усмешки.

— Оскар. Посмотри на меня.

Младший посмотрел и даже не попытался, сопротивляться порыву чувств, которые накопились за этот долгий день.

— Я не хочу Карлоса. Я хочу тебя. Уже несколько месяцев. И если тебе нужно, чтобы я доказал это прямо сейчас — я докажу.

Пиастри хотел сказать «не надо», хотел сохранить хотя бы остатки достоинства, но тело уже предало его. Когда британец притянул его ближе и поцеловал — медленно, глубоко, с той самой настойчивостью, которая всегда сводила с ума, — всё остальное перестало иметь значение.

Поцелуй стал горячее. Старший прижал его спиной к холодному стеклу окна, и одна рука уже расстёгивала джинсы младшего — быстро, сноровисто.

— Ты мой, — прошептал он в самые губы, — Слышишь? Мой. Не его.

Оскар всхлипнул, когда пальцы британца обхватили его через бельё — уже твёрдого, пульсирующего.

— Докажи.

Норрис улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у австралийца всегда подгибались колени.

Он опустился на колени прямо там, у окна, стянул джинсы вместе с бельём и взял его в рот без предупреждения. Горячо. Глубоко. С такой жадностью, будто голодал целую вечность. Младший вцепился пальцами в его влажные кудри, откинул голову назад, ударившись затылком о стекло.

— Чёрт… Ландо…

Старший не останавливался. Язык, губы, лёгкие касания зубов — всё было выверено так, чтобы Оскар потерял контроль. Когда он уже был на грани, британец отстранился, провёл языком по головке и поднял глаза.

— Скажи, что ты мой.

— Я твой, — выдохнул Пиастри, и голос сорвался, — Только твой.

Норрис встал, быстро избавился от собственной одежды и толкнул его на кровать. Та приняла их с мягким стоном.

Они целовались уже без всякой нежности. Зубы, укусы, сдавленные стоны. Старший раздвинул ноги младшего, провёл пальцами между ягодиц и нашёл вход.

— Хочешь меня?

— Да. Прямо сейчас.

Ландо плюнул себе на пальцы, растянул его быстро, почти грубо — так, как австралиец любил, когда ревность ещё горела в крови. Потом приставил головку и медленно, сантиметр за сантиметром, вошёл.

Оскар выгнулся, впиваясь ногтями в плечи британца.

— Глубже…

Тот толкнулся до конца, замер, давая привыкнуть, потом начинал двигаться. Сначала размеренно, потом быстрее, жёстче. Каждый толчок сопровождался шёпотом:

— Мой.

— Только мой.

— Никакого Карлоса.

— Только я.

Младший стонал во всё горло, уже не стесняясь. Комната наполнилась звуками кожи о кожу, тяжёлым дыханием, мокрыми поцелуями. Норрис обхватил его естество рукой, двигая в такт своим движениям.

Когда Пиастри кончил — сильно, с криком, выгибаясь дугой, — старший не остановился. Продолжал вбиваться сквозь оргазм, пока сам не кончил глубоко внутри, кусая его за разгоряченное плечо.

Они лежали потом в тишине, покрытые потом, переплетённые ногами. Где-то внизу шумел город — далёкий, чужой, не имеющий к ним никакого отношения.

Британец провёл пальцами по щеке младшего — едва касаясь, как по хрупкому фарфору.

— Всё ещё ревнуешь?

Австралиец посмотрел на него. В груди ещё жгло, но уже иначе — мягче, теплее.

— Немного.

Ландо улыбнулся и поцеловал его в уголок губ.

— Тогда я буду доказывать это каждый раз, вновь и вновь, чтобы ты по-настоящему понял, что мне никто больше не нужен кроме тебя — одного.

Оскар закрыл глаза и прижался ближе.

Снаружи где-то возможно смеялся Сайнс, где-то жила обычная жизнь команды — со своими правилами, расписанием, протоколами.

А здесь, в этой комнате, был только Ландо.

И его Оскар.

И ревность, которая медленно превращалась во что-то гораздо более опасное и сладкое.

Позже той же ночью.

Младший проснулся от того, что старший снова целовал его шею. Медленно. Влажно. С лёгкими укусами, от которых по телу разбегались мурашки.

— Ещё? — хрипло спросил австралиец, ещё не до конца вынырнув из сна.

— Ещё, — подтвердил британец, и его голос прозвучал низко, собственнически, — Пока ты не забудешь, как выглядит улыбка Карлоса.

Он перевернул Пиастри на живот, развёл ноги, вошёл снова — уже легче, потому что тот был всё ещё открыт и скользкий. На этот раз движения были медленнее, глубже, почти ленивые. Норрис целовал лопатки, прикусывал чувствительную кожу, шептал грязные и одновременно нежные вещи на ухо.

Оскар кончил второй раз, уткнувшись лицом в подушку, а Ландо — следом, прижимаясь всем телом.

Потом они лежали молча, и тишина была уютной, как старое одеяло.

— Я серьёзно, — произнёс старший тихо, — Если тебе нужно, я перестану с ним шутить. Перестану обниматься. Что угодно.

Младший повернул голову, заглянул в его глаза.

— Не надо. Просто… иногда напоминай.

Британец улыбнулся в темноте, той самой улыбкой которая предназначалась только одному человеку.

— Буду. Каждый день. Каждую ночь.

И поцеловал его так, будто действительно собирался держать слово.