Чужой

Чужой

Селли тихо пробиралась к площади, если так можно было назвать центр Термитника. Огромное пространство, к которому лучами стягивались многочисленные ходы сквозь горные массивы, а вдоль стен по спирали вверх взбирались лестницы всё к новым и новым пролётам, освещённым искусственным солнцем. Было уже достаточно людно... Или правильно сказать кертно? Девочка старалась не задумываться над этим, лавируя между гражданскими и торговцами, оборванцами и стражей, и группами разведки, отправляющимися в путь. Маленькая неприметная тень, мышь среди высокой травы — так она себя ощущала. Толпа будто протекала мимо неё, изредка бросая взгляды почти насквозь, раздражённо замечая лишь тогда, когда она неловко спотыкалась или задевала кого-то.

Тоннели петляли, заплетаясь в настоящий лабиринт, готовый запутать любого, кто сюда сунется, и всё же Селли вышла к знакомой, но неприметной лестнице, поднимавшейся в горной породе сразу на два кольца вверх. Там был небольшой выход на карниз; кому и зачем он нужен, девочка не знала. Казалось, тропа создавалась для обслуживания вентиляции, по крайней мере исследование этого подъёма вывело её ещё на несколько таких точек, а сверху всегда дул прохладный ветерок. Возможно, ей нельзя здесь быть?

Наверняка нельзя, но кому есть до этого дело?

Девчонка забралась на этот самый карниз, он был невероятно удобен своим расположением. Прямо над карнизом была необработанная порода, небольшой кусочек, отбрасывающий тень в это место, делая его неприметным с «улицы». Здесь был её, Селли, тайник. Одеяло из госпиталя, немного сушёных фруктов, чашка, деревянный меч, который она утащила из казарм, и подушка, тоже украденная. Было ли это всё по-настоящему её? Место, чужие, ворованные вещи? Девочка старалась не думать и об этом, довольствуясь хотя бы этим. Селли выбралась из прохода, спустившись в своё логово, и, прилипнув к скале, чтобы её не видели снизу, замерла, наблюдая за живой рекой внизу. Кто-то торговал, кто-то шёл по делам, носились стайки детей, чьи-то и беспризорные, иногда было видно пушистые гривы сурийцев, иной раз в воздух поднимался кто-то из воздушных кертов, не было здесь только... людей.

Маленькая фигурка, застывшая где-то в тени, искала их, потому что совсем недавно тоже была... человеком. Была. Раньше всё было так естественно, правильно и понятно. Сейчас, смотря на ещё не окрепший хитин на руках и ногах, на острые когти, на свисающий хвост... Она... не знала, что ощущает. Досаду? Страх? Любопытство? Отвращение? Слишком много эмоций для ещё не слишком взрослого ума.

Превращение.

Селли вздрагивала при воспоминании о самом процессе. Болезненное, будто все кости разом выламывали из суставов, а кожа лопалась и растягивалась, она старалась поскорее забыть это как страшный лихорадочный сон. Но она не могла забыть то, что осталось после. Эту... странность. Совершенно иное ощущение не только себя, но и мира вокруг. Было тяжело держать равновесие на длинных лапах, а хвост, который, как говорили, должен помогать, мешался и путался. Часто приходилось оглядываться, не остался ли он в дверях и не лежит ли на дороге, в итоге Селли постоянно во что-то врезалась или с кем-то сталкивалась. Глаза видели иначе, всё было чуть более красно-оранжевым, чем она помнила, намного меньше зелёного и синего, и звуки тоже изменились, их будто стало чуть больше? Но других... не привычных слуху, низких, что ли? Оказалось, керты часто низко урчат, и сурийцы тоже, и этот звук наполнял Термитник, нервируя её. Было сложно справиться со всем этим... новым. Тяжело, но вокруг не было никого, кто мог бы её понять. Не существовало «ставших» кертами, по крайней мере за пределами лабораторий. Только родившиеся.

В Термитнике были и другие дети, самых разных возрастов. Те, у кого были родители, и такие же, как она, беспризорники под чьим-то попечительством. Селли даже старалась говорить с ними, проводить время. Отчасти потому, что взрослые просто её игнорировали, отчасти потому, что скучала по своей прошлой жизни и друзьям-сверстникам... Но и здесь всё было другим, отличавшимся. Мелкие керты часто подшучивали над тем, как она двигалась, что панцирь её всё ещё был мягким, а сама она — мелкой относительно своего вида. Как и все дети, эти не отличались милосердием или пониманием того, как ранят их слова. Они, дети, не были плохими, нет. Во всяком случае, не специально, но Селли всё равно не могла находиться среди них долго, предпочитая либо одиночество, либо работу в лазарете.

На площади тем временем началось движение. Пока незаметное, но нарастающее напряжение прокатывалось по толпе собравшихся существ, заставляя всех напряжённо притихнуть, некоторые спешно покидали площадь, но таких было меньшинство, в основном все будто замедлились перед тем, как почти что замереть.

Вот из северного тоннеля появилась фигура в сопровождении конвоя из четырёх кертов земли. Фигура передвигалась по Термитнику только в сопровождении кого-то из кертов. Чаще всего, как сегодня, окружённая с четырёх сторон, изредка в сопровождении одного или двух кертов, от чего это зависело, Селли не знала. Толпа расступалась перед этой процессией, но не почтительно, как перед Советниками или Лордами, а как крысы при виде яркого света факела. Отступая и скалясь из темноты. Недавно занятые своими разговорами замолкали, шедшие навстречу меняли курс. Будто горячий нож сквозь масло, эта процессия шла от северного входа к южному, словно и не было никого на площади. Стало тише, не как в абсолютной тишине, а будто под толстым одеялом, разговоры заглохли, но тихий шелест шёпота расходился по замкнутому помещению, отражаясь от высоких стен.

В конвоируемом, на первый, да и на второй взгляд, не было бы ничего примечательного, не будь он человеком, что уже смотрелось странно посреди разного вида кертов и сурийцев. Только люди не были изгоями в Термитнике, нет-нет да и видно было одного-двух. Разведчики, торговцы, послы, наёмники. В людях не было ничего удивительного, но конкретно в этом что-то было, Селли не знала, что именно.

Этот человек был первым, кого она увидела, просыпаясь от самого страшного кошмара в своей жизни: его, свои руки на его шее и его кровь, стекающую из глаз, носа и рта. Было жутко, но далеко не так плохо, как кошмар превращения, из которого девчонку выдернул этот человек. Но сколько бы Селли ни спрашивала о нём, и кого бы ни спрашивала, все делали вид, будто не понимали, о ком речь. Никто не отвечал на вопросы, Селли даже не знала имени, будто оно было каким-то страшно похабным ругательством или проклятием Будто сама мысль о том что бы признать этого чужака через рассказ ей, была противна окружающим. Единственное, что она поняла: этого человека боялись и... ненавидели. Иной раз она была уверена, что конвой охраняет не окружающих от него, а его от гнева толпы, который вился вокруг в том самом низком гудении на грани слуха.

Процессия мерно двигалась, проходя знакомым маршрутом. Конвой смотрел скорее вокруг, расходившиеся керты смотрели куда угодно, но не на мужчину, который шёл в центре, а мужчина, казалось, скучающе скользит взглядом по сводам Термитника. Скользит, пока не встречается ровно с глазами Селли. Ненадолго, кажется, всего на пару мгновений, и он был так далеко, но он точно смотрел не просто на неё, а прямо в глаза. Когда это произошло впервые, она подумала: "это случайность", но случайность повторилась. Раз, другой, третий, и вот уже сложно рассуждать о "случайностях". Не каждый день, но иногда, как сегодня, их взгляды пересекались, и по загривку Селли бежали мерзкие, холодные мурашки страха. Она злилась сама на себя за это, во-первых, ей он точно ничего плохого не сделал, во-вторых, она не намерена была в ужасе бояться какого-то... типа, не после пережитого! Но сколько раз она доказывала себе, что сегодня увидит его и не струсит, столько же раз отводила взгляд, поджимая когти на ногах и чувствуя, как невольно скрутило хвост.

Когда она вновь поднимает взгляд, всё уже кончено, конвой давно прошёл, площадь оживает и начинает жужжать, как улей разозлённых пчёл, даже громче, чем раньше, а Селли всё смотрит в тёмный провал южного тоннеля, будто хотя бы он рано или поздно согласится ей объяснить, что всё это значит.

Но время проходит, и она встаёт, едва удерживая равновесие на чужих, неправильно гнущихся ногах. Неловко залазит обратно на свою тайную тропинку и спускается вниз, в эту самую толпу. Лавирует между снующими туда-сюда, слишком занятыми, чтобы смотреть под ноги, кертами. Чертыхаясь и огрызаясь, шипя и смачно ругаясь, когда кто-то наступает на её хвост, скрывается в лабиринте переходов, подальше от этого места, этих существ. Подальше от самой себя.

Никем не замеченная.

Почти отсутствующая.

Чужая.