Чужой

Меня спасает лишь звук гитары

Он глушит посыпанные солью раны

В надежде, что меня опять не обманут

Всё, что происходит, мне кажется странным

Те бури, метели, дожди, ураганы

Давай чуть попозже, до встречи у бара

Нет сил, нет терпения, так же как денег

И сколько бы я не пыталась

Ну не получается быть в трёх местах одновременно

Не знаю, когда всё утихнет, наладится

Будет, как прежде, и будет ли вовсе?

Я ни в чём не уверен

В полумраке гостиной, залитой лишь теплым светом торшеров и мерцанием сигарных огоньков. Вокруг, в клубах дыма, ворковали, смеялись и сверлили взглядами люди, от которых пахло дорогим одеколоном и смертью.

Тяжелая, собственническая ладонь Санчеза лежала на его плече, то и дело сжимая его в такт собственной речи. Сам Санчез, развалившись в кресле, без умолку вещал что-то сидящему напротив толстяку в полосатом костюме, жестикулируя свободной рукой с массивным перстнем. Голос доносился до Дейва как сквозь вату — отдельные слова, смешки и интонация. 

Он не вслушивался. Его сознание, измотанное до предела, цеплялось за единственные островки реальности, которые не причиняли боли. Кто-то в дальнем углу лениво перебирал струны, выводя грустный, тягучий блюз. И фортепиано — из-за полуприкрытой двери доносились отрывки джазовой импровизации. 

Он устал. Его зовут не Джон. Он никогда не будет Джоном. Но эти люди, эти волки в человечьей шкуре, видели перед собой только Джона. Того, чьим голосом Дейв должен был говорить, чью улыбку кривить, чьи жесты копировать.

Он боялся, что Санчез почувствует, как он напряжен. Что дрогнет уголок губ, или взгляд на мгновение станет пустым, как сейчас. Дейв выдавил из себя учтивую, «джоновскую» полуулыбку, кивнул в такт словам Санчеза (о чем тот только что сказал?), и сделал глоток виски. Жидкость обожгла горло, но не принесла облегчения.

Дейв сидел неподвижно, чувствуя, как в груди разрастается холодный, липкий страх. Ричард. Дилан. 

Мысль о нём полоснула по сердцу острее любого ножа, который мог быть спрятан в карманах этих людей. Каким бы колючим и язвительным ни был Ричард, он был своим. Тем, кто мог рявкнуть в ответ на глупость, но при этом прикрыть спину. А что, если ложь, эта хрупкая паутина, которую Дейв плел с каждым днём, рухнет? Что, если до ребят дойдут слухи? Что «Джон» предал? Что «Джон» слил информацию?

Дейв сглотнул. В горле пересохло.

Он видел их лица. Дилан с его вечным скептицизмом, который всегда был рядом, который, несмотря на свой характер, терпел его существование. И Ричарда... в Он не вынесет его взгляда. 

Дейв не справится. Он знает это точно. Потерять их — значило потерять себя окончательно. Ведь Дейв, Лололошка, существовал только в их памяти, в их голос их дурацких перепалках. Без них он останется просто пустой оболочкой, вечно откликающейся на чужое имя.

Но сейчас он был по уши в дерьме. В этом вязком, липком болоте. Он откликался на Джон так естественно, что сам начинал верить в это в те редкие мгновения, когда забывал, кто он есть на самом деле. А потом накатывала тошнота.

Как он вообще сюда попал?

Помнит этот случай. Мелькнула вспышка, треск пространства, ощущение, что его выворачивают наизнанку, — и вот он здесь, в шкуре двойника. Он помнил каждый миг того перехода. Но от этого знания легче не становилось. Ситуация от этого не переставала быть липким кошмаром.

Резкий, громогласный хохот разнёсся по гостиной. Санчез откинул голову, трясясь в приступе смеха над какой-то плоской шуткой толстяка напротив. Воздух сотрясали чужие голоса, чужие радости. Лололошка снова улыбнулся — и сделал вид, что смакует виски.

Очередной взрыв хохота сотряс воздух, и Дейва физически передёрнуло. Тошнота подступила к горлу.

— Извините, — голос сорвался, но он заставил себя произнести это с снисходительной интонацией, которой ожидал Санчез. — Кажется, бутылка опустела. Схожу за новой.

Он мягко, но настойчиво сбросил тяжёлую ладонь со своего плеча и поднялся. Санчез даже не заметил подвоха — лишь кивнул, продолжая что-то вещать своему собеседнику. Никто не смотрел и не знал Дейва. Они все видели Джона, а Джон имел право на маленькие выходки.

Ло сделал пару шагов к бару, стоящему в углу гостиной. А потом, когда тени сгустились и его фигура растворилась в полумраке, он резко свернул. В противоположную сторону. Туда, где за тяжелой портьерой виднелся тёмный, пустой коридор.

Ноги несли его быстро, почти бегом. Сердце колотилось где-то в горле. Он не хотел находиться здесь. Не хотел вдыхать этот сладковато-горький дым, не хотел слышать эти голоса, не хотел быть Джоном. Он хотел к своим! Мир, где он мог быть самим собой — нелепым, неуклюжим, вечно лезущим не в своё дело Лололошкой. И там была Окетра…

Мысль о ней ударила настолько сильно, что он едва не споткнулся. Её лицо вспыхнуло перед глазами — тёплые глаза, мягкая улыбка, взгляд, от которого внутри всё переворачивалось. Как же он скучал по ней! По её голосу, по её прикосновениям, по тому чувству дома, которое она дарила одним своим присутствием.

Он зажмурился, прислонившись спиной к холодной стене коридора. В ушах всё ещё звенел чужой смех. Из груди вырвался протяжный, глухой стон. Он не сдерживал его — здесь никого не было. 

— За что?.. — прошептал он в пустоту.

А потом размахнулся и со всей силы ударил кулаком по штукатурке. Кулак пронзила острая боль, по костяшкам потекла тёплая кровь, но он ударил ещё раз. И ещё. 

— Лололошка, твою мать, — выдохнул он, глядя на разбитые костяшки. — Ты идиот. Как ты умудрился вляпаться в это дерьмо?