«Чужая»

— Господи! — воскликнул Константин, едва не зацепив ногой огромную кучу бумаг, сваленных вместе прямо на пороге кабинета жены. Когда он увидел это первый раз, то подумал, что Дуня непременно заболела: не может она, всегда чуткая и внимательная в отношении к уборке, вот так халтурно относиться к документам. Как оказалось может, и теперь Лаврентьев лишь тяжело вздохнул, с трудом перешагивая и проходя внутрь.

В комнате, всегда озаренной солнечными лучами, теперь стоял полумрак. Шторы были занавешены, пропуская тонкую полосу света, мазнувшую ему по лицу. Некогда уютный диван, стоявший у стены, превратился в неуклюжую кровать; засиживаясь допоздна, Дуня не утрудняла себя всеми вечерними процедурами, которыми в прошлом так чутко занималась, а засыпала прямо здесь, не снимая одежды. Константин теперь почти и не видел, как засыпает или просыпается его жена — он в целом почти ее не видел.

— Дуняша?.. — позвал он робко, по-детски, разглядывая напряженную спину девушки.

Одним прекрасным утром, будто в другой жизни, они вдруг получили письмо. Без имени, без пункта отправления. Только лишь "Авдотье Дмитриевне Лаврентьевой, ранее Князевой". Марки были русские, помятые, и она была полностью уверена, что это ей так пишет Владимир. "Он никогда не отличался особой разговорчивостью", — с улыбкой объяснила она мужу, пока осторожно вскрывала конверт специальным ножичком. Но почерк на листах бумаги оказался совсем не почерком брата: этот был чужим, искусным, но совершенно холодным. В письме говорилось следующее:

"Уважаемая Авдотья,

Сожалею, что являюсь тем, кто вынужден все это вам говорить. Ваша семья — мертва. Все Князевы до единого сегодня ночью были расстреляны, а их трупы наверняка сейчас плавают по Неве или еще где-нибудь похуже. Думаю, вы были осведомлены о том, что ваш брат (я говорю сейчас о Владимире Дмитриевиче) — несостоявшийся революционер, и господин Вяземский, покорный слуга самого императора, посчитал всю вашу семью опасной, посему отдал приказ избавиться от всех, чтобы исключить любой риск революции. Прочего рассказать не могу, как и не могу назвать своего имени. Вы сами понимаете русскую почту: это письмо непременно вскроют и прочитают, но ничего не смогут сделать, только если рассказать Вяземскому о живой Князевой. Или вы отныне навсегда Лаврентьева?

В зависимости от вашего ответа, жду и не жду вас в России. Коли все же приедете, я узнаю об этом и сам вас найду. 

Будьте здоровы.

Э."

В тот вечер Дуня заперлась в спальне и рыдала, рыдала, рыдала, игнорируя слова мужа и его попытки войти внутрь, чтобы прижать к своей груди и утешить. Разве можно было бы залечить столь большую рану? Всю ее семью, всех до одного расстреляли, как крыс, и даже не похоронили по-человечески. И она тоже не сможет их похоронить, просто потому что не найдет их тела. Дуня разрывалась изнутри, кричала, как раненое животное, царапая кожу до длинных царапин. А на утро Лаврентьева исчезла. Зато вернулась Князева. 

И вот теперь они который месяц были в России, прятались в квартире, которую им предоставил Экельман. Фамилия Константину была незнакома, как и сам этот человек, но при первой же встрече от его внимательных глаз не ускользнула странная, почти родственная близость между ним и его женой. Несколько ранее Лаврентьев бы непременно расспросил Дуню о Мстиславе, и она бы ответила все, ничего не утаивая. У них никогда не было секретов или грязных тайн друг от друга. А теперь вдруг появились, а вместе с ними появилась огромная, ржавая стена, спрятавшая собою его нежную, ласковую Дуню.

— М-м? — мычит девушка в ответ, при тусклом свете свечи пытаясь изучить очередной документ. Он толком-то и не знал, что они задумали и что собираются делать со всем этим. Его взяли скорее из жалости и минимального уважения к статусу "мужа Князевой", но посвящать в дела никто не планировал. Да и чем бы Лаврентьев мог быть полезен?

— Пойдем спать, моя милая... — Константин делает шаг, другой, ждет, что Авдотья от него вновь отмахнется, но девушка этим вечером поразительно молчалива. Видимо угадал: действительно устала. — А с утра займешься всем необходимым. Я даже помогу тебе, ты только скажи, что нужно, и я же все сделаю, понимаешь? — его теплые, большие руки осторожно обнимают ее сильные плечи, а тонкие губы прижимаются к бледной шее, оставляя молебный поцелуй. Потом еще один, и еще, вплоть до кожи на открытом плече из-за полурастегнутой рубашки. — Меня действительно пугает то, как ты меняешься, а я даже не могу понять из-за чего. Ты всегда куда-то уходишь, возвращаешься поздно и не отвечаешь на мои расспросы. Пожалуйста, Дуня... 

— Потом. — отрезает она, возвращая себе непреступный, холодный образ. — До завтра это не может ждать, иначе, если так безответственно откладывать все "на потом", соберется такая гора, что я до конца жизни ее не разберу. Иди, я... Я скоро приду.

Константин усмехается беззвучно, черные длинные кудри прикрывают его потеплевшие глаза. Как бы не менялась его жена, пунктуальность и серьезный подход к делу был в ней словно вшит изнутри. Если бы она также относилась и к простым душевным разговорам…

— Хорошо. Я буду тебя ждать. — Лаврентьев пытается повернуться так, чтобы коснуться ее губ, но Авдотья отводит голову в сторону, из-за чего поцелуй оказывается на холодной щеке. Не сказав больше ни слова, Константин уходит к спальне, прикрыв за собой дверь.

А ближе к полуночи, стоя у открытого окна, Константин видит, как из парадной выбегает его Дуня, а навстречу ей идет тот самый Экельман, вальяжно поклонившийся при встрече. Лаврентьев успевает задернуть шторы до того, как перед его взором она оказывается в сильных объятиях другого мужчины.