Чувство Вали

  Для начала. Кому я все это рассказываю? Кому-то, кто придет вместо нас, и, хорошо бы, сможет читать наши буквы и понимать слова.
Мы уже три года так живём, и дома стареют быстро. Все зарастет травой. Сейчас весна, и улицы похожи на первобытный лес. Опоры Колеса обозрения поросли вьюном. На крышах гаражей растет кустарник. Бабочек – море. Ведь бабочки молчаливые существа. Наверное, после нас придут бабочки, и вообще всякие насекомые, и они будут ползать по моей тетрадке, которую я взяла в отделе канцтоваров, ползать по синим буквам. И ничего не поймут.
Я так любила лето раньше, но сейчас все уже по-другому. Два лета подряд мы селились в домах на берегу Волги, держались ближе к воде. А еще раньше жили, где кого застало, и только когда закончилась вода в магазинах, – а нас было мало, магазинов много, – мы потянулись к реке. Про зиму даже рассказывать не хочу, как мы тут выживали. Про лето расскажу. Лето уже скоро; сейчас середина мая, и мы с Зайкой ждём, когда на улице появятся люди. Зайка это моя как бы младшая сестра. Наверное, её звали Зоя, но она назвала себя «зайка», ей года четыре было, когда мы встретились. Я её так и зову. Она очень осторожная, очень хорошо соблюдает правила. Другие дети, обычные, шебутные, не выжили. Шебутные взрослые не выжили тоже. 
Дело в том, что Серые не выносят шума. Серые это пришельцы. Мы точно не знаем, кто они такие, но мне один парень рассказывал, что видел их ковчег на Волге в тот день, 13-го июня. Серые, в общем, не выносят шума. И если ты им попадёшься на улице, если они даже просто увидят тебя, – а сначала они обычно тебя слышат, – сразу затрубят. Их трубы находятся у них внутри, трубят длинно, как пароход, и этого звука все у человека внутри все переворачивается, и он как-то перебалтывается в воздухе, растворяется. Я раз видела такое. Не знаю, больно ли это, но выглядит тошнотворно. Обычно серые трубят по вечерам, это даже немного похоже на песни китов, – вы, может, видели по телеку в передачах про животных. Такой тоскующий далёкий звук.
Ну вот. Раньше на улицах днем попадались люди. Мы рассказывали друг другу, где видели серых, держали друг друга в курсе про их перемещения. В самом начале те, кто выжил, вовремя успели заткнуть уши и спуститься на нижние этажи. Всех, кто не успел, покосили трубы серых. Я хорошо помню момент, когда они впервые загудели. Я тогда была дома, меня еще не отправили в деревню, и я просто сидела себе тихо, рисовала, даже телек не работал. И тут по городу потянулся этот звук. Низкий, все уничтожающий. И он множился. Я упала на пол и заткнула уши руками, задавила. Я все ждала, что гудение кончится, думала, это реактивный самолет или война началась, но оно не кончалось. Моя собака лаяла, и я видела, как ее растормошило, растерзало звуком прямо в воздухе. На меня даже кровь не попала. И я заплакала, молча, конечно, испуг был какой-то нечеловеческий, я ничего не соображала. Но надо было что-то делать, я поползла к двери. Не помню, как я ее открыла. Спустилась на первый этаж, потом в подвал, он у нас всегда открыт. Ну и душно там было… Сидела там, пока трубы не утихли. Я потом еще два дня была глухая. Мама и папа с работы не пришли.
Сначала те, кто выжил, селились группами, жили в подвалах. Мы со временем поняли, что серые воют больше по вечерам, днем они тише, как бы сонные. Но скоро люди стали отделяться и селиться семьями – если у кого-то оставались семьи – или поодиночке. Потому что большому скопищу людей трудно быть тихими все время, а серые реагируют на звук. То у кого-то лаяла собака. То ребенок плакал. Даже могли выгнать на улицу, если возникала ссора, и люди начинали кричать. Или вот если собака чья-то выла. Но скоро в городе остались только осторожные, молчаливые животные. А совсем маленьких детей не осталось.
В этот раз я решила записать хоть что-то, потому что, кажется, скоро все переменится.
Пару дней назад я ушла из убежища в панельке на берегу в город за продуктами; продуктов много, нас мало, хватить должно бы надолго, но многое портится, а для всякой там лапши нужна вода и электричество. Жечь костры мы не рисковали. В общем, поход в город это очень опасно, надо найти хорошие продукты, дня два обычно занимает все дело. Зайку я в этот раз с собой не взяла, надеюсь, она очень меня ждёт и с ней все хорошо. Нас еще очень, как это сказать? – упорядочивает? – жизнь серых. Нам приходится все свои дела, всю свою жизнь подстраивать под их расписание. Оно, в общем, несложное. Я пережидаю сейчас вечер, потому что вечером они воют, я уже говорила, к тому же, тучи такие ветер пригнал от Самары и все небо темное. Грозовое. Они грозы боятся и трубят.
Утром, скорее всего, гроза уже кончится, я двину к берегу, уже отсюда видны наши дома. Можно было бы и сейчас дёрнуть, но рисковать я хочу меньше всего. В этот раз мы с Зайкой укрылись в высотке на первом этаже, недалеко от пляжа на Татищева. Двери в городе почти всегда закрыты, взломщик из меня плохой, поэтому я обычно долго ищу нормальный дом, а в нем – открытую дверь на первом этаже; это целая проблема.
Сейчас уже смеркается, я на ночь укрылась на первом этаже универмага, иногда показывается, – я смотрю сквозь витрину – длиннющая фигура серого, он бродит по району, его торс и плечи плавают над панельками. Вообще, серые очень большие. Как шестнадцатиэтажки. Длинные руки, длинные ноги, голова как у рыбы-молот. И длинные глаза, похожие на человеческие. Мы точно не знаем, зачем они здесь. Один мужик, – он рыбак, привык сидеть тихо, – рассказывал, что как-то серый посмотрел на него. Рыбак этот забрался в самое высокое здание Автозаводска, то синее здание Автоваза, – посмотреть, что да как. Он это сделал на третий или четвёртый день после того, как серые приземлились. Что он ожидал увидеть? Прям людей, гуляющих по улицам? Или посмотреть на самих серых?
Мы скоро разгадали: серые перемещаются без цели, бродят как потерянные. Никогда не общаются друг с другом. Не уверена, что они знают, где оказались. Бродят и убивают людей своим трубным голосом. Или собак, если те лают. Рыбак сказал, что людей он в тот раз не видел. Ну, конечно. Люди, те, кто остался, первое время прятались. Все, кого я видела в первый год, в итоге приходили к подвальной жизни. После уже те, кто посмелее, стали селиться на первых этажах. Вроде как трубы больше действуют на высоте, звук книзу рассеивается. Я не знаю точно. У меня была тройка по физике. Мы, в общем, научились жить тихо. Хочется сказать: учитесь и вы.
Когда серые появились, мне было четырнадцать. Теперь, значит, семнадцать. За эти три года я в общей сложности видела человек тридцать, если считать ту женщину, которая умерла на моих глазах. Не знаю, жив ли рыбак. Этим летом я рассчитываю увидеть на берегу хоть кого-то из знакомых. Хотя бы одного человека.
Мы с зайкой вдвоём живём, наверное, она самая мелкая из всех, кто остался. Говорят, была ещё группа из детсада, настоящая детская группа, их видел один мужик, с которым я как-то встретилась в магазине. У детей был главный: мальчишка рыжий лет восьми, присматривал за ними и все такое. Их тоже уже больше нет.
Про рыбака самое интересное не рассказала! Пока он стоял на верхотуре, видел, как слоняются по городу одинокие серые. Он смотрел, как они патрулируют город, и вдруг один серый повернулся – над домами торчит его торс, плечи и башка, – и посмотрел прямо на рыбака. Они натурально встретились глазами! И в глазах серого, мол, был такой холод, одиночество и злость. Но злость не такая, как бывает у людей: ну, сейчас я тебя уничтожу! А как будто в его взгляде было само уничтожение. Рыбак испугался, стал тихо-тихо спускаться по пожарной лестнице, которая внутри здания. Затаивался, отдыхал, потом опять спускался. У него был кто-то, брат, что ли, рыбаку надо было бежать, и он вышел на улицу. Небо было серое, грозовое, как сегодня. Он вышел – никого нет. И тут, говорит, перехожу дорогу, обхожу автобус, а этот, – ну, серый, значит, – стоит через улицу и смотрит на меня. Рыбак почему-то залез в автобус и лёг там на пол. Он, говорит, чувствовал, как серый идет к нему через квартал. Перешагивает через дома. Но почему-то не тронул рыбака тот серый. Почему? Не представляю, почему он не затрубил. Рыбак вышел только на следующий день из автобуса, и брат его, к которому он шел, – его уже не было в той каморке, где рыбак его оставил. Он все еще его искал, когда мы встретились в магазине. Не хотел верить, что брат умер.
Темнеет очень быстро. Уже стало крапать, мою витрину зачеркивает дождь, я сейчас прячусь у дальней стены в отделе игрушек. Если кто-то из Серых подойдет близко и я услышу их трубы, – залягу на пол, все эти деревянные лошадки и огромные медведи спрячут меня. Если трубы станут слишком громкими, спущусь в подвал, я проверила, он тут есть.
Я уже оставляла Зайку одну, но сегодня мне особенно нехорошо на душе. Такие мысли приходят в голову: я плохая мать. Конечно, я не мать ей, и даже не сестра, но мысли приходят. Мы с ней как будто стали даже как одно целое: когда ей больно, мне тоже больно. В этот раз я не взяла ее в поход потому, что Зайка стала непоседливая. Ей уже семь лет, и, хотя правила она знает, энергия бьет ключом, ей охота покачаться на качелях, как она делала в саду, когда была маленькая. А я ей все: нельзя, нельзя, нельзя.
Ну и оставила ее дома с игрушками. В одном из наших пристанищ. Там тоже квартира на первом этаже. Игрушек и книг – навалом, я в каждый наш дом таскаю такое, а в некоторых квартирах и так навалом добра. Все было бы не так плохо, если бы не зимы. И если бы не серые.
Только однажды я подумала о том, что Зайка для меня обуза. Ну и как подумала: на несколько минут мне эта дурь запала. А потом так же и выпала.
В тот раз у нас выдался странный день и странная ночь. Год назад. Тоже было лето. Мы тогда уже жили на берегу, но в тот день пришлось ночевать не в наших обычных знакомых квартирах-тайниках, а в подвале одной высоки: внизу была прачечная. Ветер был штормовой, зайка замерзла, и я не хотела тащить ее до дома; мы были увешаны мешками с едой. В общем, спустились в подвал, там всякие огромные стиральные машины, и в одном сухом углу были башнями составлены книжки. Ух, мы с зайкой повеселились! Читали, рассматривали картинки, думали, что можно взять с собой в нашу любимую однушку на Лесопарковом шоссе. Все темнело, ветер наверху выл и стучал отваливающимися карнизами, серые тоже уже вовсю гудели. Мы шуршали страницами тихо-тихо, почти и не перешептывались, и все было тихо, почти спокойно и даже уютно. И вдруг распахнулась дверь подвала, и к нам по лестнице скатились двое. Парень лет двадцати и тетка – довольно старая, лет пятидесяти. Оба были жутко напуганы. Я вскочила, я живых людей на тот момент несколько месяцев не видела. Но я им не обрадовалась. Из-за тетки.
Она ввалилась к нам, как в прошлом вваливались наглые тетки в автобус, – всех расталкивая, орудуя локтями и сумчищами, или входя в переполненный магазин, заталкивая тех, кто хотел выйти, обратно внутрь – такого типа женщина. Она была вся всклокоченная, пышущая потом, и сразу все вокруг поменялось, как будто она к себе домой пришла. Но я была с зайкой, так что я встала и загородила собой Зайку и книжный уголок. Обычно когда видишь кого-то, радуешься. А тут я ноги растопырила, и руки в боки, как охранник.
– Что вам надо?
Наверное, я была чересчур грубая. Мне сразу стало стыдно, но отступать было поздно. На самом деле, если бы тетка не шумела так, я бы и не взвилась.
– Дождь, – выдохнула тетка. – Гроза идет.
У нас с Зайкой стоял на верхних книжках фонарь большой, на батарейках, и в его свете я не видела, чтоб эти двое были какие-то чересчур мокрые. Но тут парень, который пришел с теткой, кивнул и сказал тихо, обреченно:
– Гроза будет очень сильная.
Как будто: «Извините, но сегодня мы все умрем».
Я села рядом с зайкой. Не то чтобы дожди редкость в Автозаводске. И от такого ветра и чернющего неба чего ждать кроме грозы? Мы ведь и сами спрятались, потому что думали, что будет что-то штормовое. Но в последние три лета, да и весной тоже, дожди шли нечасто. И мы, может, поэтому так долго и оставались в живых. Дело в том, что во время дождя завывания серых становятся слишком громкими, невыносимыми, и убивают нас.
Вот почему парень и тетка искали убежища в случайном подвале. Как и мы.
– Ладно. Оставайтесь.
Я потом уже поняла, что не только из-за дождя им уступила, могла бы и прогнать. Но тот парень, он был похож на мою собаку, которая погибла в день прилета пришельцев. Немецкая длинношерстная легавая, чуток похожая на спаниэля с длинными ногами. Я от парня глаз оторвать не могла. Он был выше тетки головы на две, такой нескладный, ему было так неловко, он стоял у самой лестницы и осматривал подвал. Но не нагло, как она. Он смотрел на книжки. А когда он поднял глаза, посмотрел на меня, оказалось, они чистые, карие, прозрачные, – как были у нашего Икса.
Тетка уже спустилась, и, утирая рот, лоб и шею большим носовым платком, села на бетонный порожек. Я махнула Иксу, чтоб он шел к нам. Когда ты в подвале, что происходит снаружи, не очень слышно. Мы поймем, что дождь разошелся по-настоящему, когда серые завоют. У меня уже сейчас нехорошо трепыхалось сердце, прямо как рыба, если ее бросить на песок. Тут длинношерстный Икс опять посмотрел на меня и улыбнулся. У него были очень тонкие губы, и поэтому очень острая улыбка, а губы он не разжимал. Меня прямо прокатило жаром с головы до ног. Мне же было шестнадцать, я еще ничего такого тогда не знала и с парнями не особо пересекалась.
В общем, тетка села на банкетку у стены, где стояли железные полки с пластиковыми коробками, Икс к нам не пошел, сел на ступеньку лестницы. Зайка забилась еще дальше в угол, опять книгу на ноги уложила. В свете фонаря ей картинки и буквы видны было хорошо. Она не очень тревожилась из-за людей, за нее я не переживала. Меня бесило присутствие тетки. Такое странное ощущение… Будто ты хочешь пописать, прямо невтерпеж, а на тебя кто-то смотрит в упор. Такое гадкое ощущение. А писать мне хотелось все сильнее. То есть, не писать, конечно, а чтобы она ушла. А Икс чтоб остался. Пусть бы серые наконец-то развылись по полной – чего вы стесняетесь, придурки? – а тетка переболталась бы в воздухе, уж как-нибудь мы переживем этот момент. Но она никуда не исчезала. Пыхтела, обтиралась платком, потела. Воздух в подвале становился все гуще, значит, дождь уже начался. Мне казалось, наверху барабанит уже по карнизам. Потом отчетливо потянуло дождевой сыростью от входа, и Зайка бросила книгу, потянула ко мне руки. Она не плакала, но лицо ее дрожало. Сейчас начнется. Я подползла к ней, посадила к себе на колени. Мы закрыли уши друг другу, сжались в один теплый комок. Я больше не следила за Иксом и теткой. Серые начали свой трубный зов или молитву. Их голоса перекрещивались. Мы с зайкой завалились на пол, просто как пришлось, и давили друг другу на уши. Она дергалась, надрывно молча плакала. Но я уже знала, что она не от страха плачет, а просто от того, что на нас навалилось. Что родителей нет. В дождь она всегда вспоминает и тоскует по родителям. Я целовала ее волосы, ее детскую макушку, чтобы она дополнительно знала, что она не одна. Ее сестра-мать Валя здесь, с ней, и скорее переболтается с ней вместе, чем перестанет обнимать.
Трубный гул лился по городу. Раньше ярусов-голосов было больше. Вой был глубокий, хор целый. Сейчас по району ходило около пяти труб. Мы, конечно, давно научились различать голоса, и сейчас их было совсем мало. В нечеловеческих руладах, в вопросительно-зовущих голосах мне мерещился плачь. Песни серых перелопачивали слои воздуха, дождевое дыхание трещащего по швам Автозаводска, и я чувствовала, какую боль причиняют пришельцам раскаты грома. Дело в том, что грозы в Автозаводске совсем ошеломительные. В детстве я часто просыпалась от них с криком, мне снилось, что началась война и на нас сбрасывают бомбы, такой был грохот. Или снилось еще, что дамба взорвалась и город затапливает Волга, мы никуда не успеем убежать. Это из-за грома такие были сны, он звучал как взрывы, железо-бетонные, кувалдовые.
В общем, серые звали друг друга, кричали от боли, которую вызывал звук грома, а мы зажимали уши, и сердца у нас внутри трепыхались. До какого тона серые должны развыться, чтобы сердца растворились у нас прямо в телах? Я не знала, но было ощущение, что уже близко.
Только к середине ночи это прекратилось. И когда мы с Зайкой разлепились, – а она уснула от измотанности, – я увидела, что тетка спит. Она сползла с банкетки, сидела, привалившись к ней спиной и спала. Если бы не шум дождя и гром, ее храп собрал бы у нашего убежища всех серых города. Я выползла из-под спящей зайки, накинула на нее свою куртку и подошла к тетке. Икс сидел на лестнице, длинные руки висели между острых, как у кузнечика, коленок, волосы занавешивали лицо. Я его шепотом позвала: эй! Он весь вздернулся и поднял голову.
– Я что, отрубился? Гроза уже ушла?
– Надо ее подвинуть, – сказала я, – она тарахтит как газонокосилка.
Он заулыбался, спустился, помог мне перевернуть тетку. Мы оставили тетку и зайку спать, тетка сопела уже приемлемо. Мы с Иксом спрятались под лестницей, сели на полу, и я его спросила, кто ему эта тетка? И сам он откуда вообще?
– Из Автозаводского района. Мы были на берегу. Когда это случилось.
И он рассказал такое, чего я вообще не ожидала. Он был на берегу в тот день, 13-го июня!
Икс окончил 11-й класс и выпускной праздновал на Татищева. Со своим классом. Я так и видела тот день. Лето, жара! Он был с  друзьями, ветер, теплый воздух, сосны, Волга пахнет рыбой, вечностью, смертью. Противоположного берега не видно, но горы видны. Пока ребята смеются и фотографируются, классная читает поздравления, а пацаны передают друг другу кока-колу, смешанную с коньяком, одна из Жигулевских гор, одна темная гора – клином приближается и становится все больше. И делается ясно, что это не гора, а черный ковчег размером с небоскреб, угловатый, монолитный. Из странного черного камня.
– Я был там с друзьями, – Икс смотрит мне в глаза и кажется, ему по-прежнему семнадцать или даже меньше, – мы пропустили тот момент, когда серые вышли из своего ковчега. Они же огромные, так? Но мы не видели, как они выходят.
– Вы испугались?
Он убрал волосы с лица, и у меня в груди защемило, захотелось его защитить, непонятно от кого.
– Мы ждали. Стояли там и ждали. Молча. И тут сзади, – он опустил голову, – одна из наших девчонок закричала. Так тонко, так «аааааа». Мы обернулись и увидели, как Машку Савину разбалтывает. Как она кувыркается в воздухе и становится одной точкой. И потом точка пропадает. И все стали кричать. И их тоже переболтало.
Как всегда, когда я думала о таком или представляла себе, к горлу подступила тошнота. Дыхание как-то сгустилось внутри, я глубоко вздохнула, чтобы пробить ком.
– Ты не кричал?
– Да я там и грохнулся. Потерял сознание. Антонина меня вытащила, отволокла в «Небо», знаешь ресторан на берегу?
Я не знала такого ресторана, оно и понятно, они же были на Итальянском пляже, в Новом городе. Другой район.
Так это у нас, значит, Антонина… Так она, значит, его спасла.
– Выходит, она тебе никто?
Он пожал плечами, виновато улыбнулся.
– Учительница. Алгебру вела у нас. Она меня ненавидела, хотела, чтобы я ушел после девятого.
Вот стерва! Ненавидела его, но вытащила с пляжа, спрятала, защитила, получается. И теперь он вынужден с ней везде таскаться? У меня внутри просто кипело. Она же невоспитанная, гадкая, злая – я ведь так и думала, что у нее мерзкий характер, я была права, я людей хорошо понимаю.
– А что она от тебя хочет? Она заставляет тебя ходить с ней, или вы подружились?
Он молча засмеялся, и у меня в груди все затряслось, как от воя серых. Страшно, но и приятно.
– Подружились, ага, – и я поняла, что нет. Он сказал, кивнул на нее, как бы секретом: – Я ее переворачиваю.
И я все поняла, и оттого мне тоже стало смешно и как-то горько. Как большой бурый мишка, Антонина засыпает и рычит-храпит. Так, что стены дрожат. Чтобы к ней не приволоклись на звук серые, ее надо переворачивать. Такая работенка в благодарность за спасение.
Тут Антонина застонала, забормотала во сне, и меня кольнула жалость, непонятная, острая. А Икс напрягся, готов был вскочить и в один прыжок оказаться рядом с Антониной. Их связь резала меня по живому. Икс уже три года живет на пороховой бочке. Поди и спит с ней в обнимку, чтобы вовремя ее перевернуть. Да, не повезло. Не повезло. Зайка и забота о ней показались мне счастьем и благословением. Не хотела бы я быть привязанной к кому-то, кого я ненавижу.
За полками по каменной стене сбегали тонкие ручейки воды. Зайка уютно спала в книжном гнезде, Антонина спала тоже. Мы с Иксом до утра просидели под лестницей. Почему-то он казался мне давно родным человеком, одноклассником или старшим братом. Он пах ромашками и горячей пылью, говорил так тихо, но казалось, он говорит прямо тебе в душу. Если я про что-то шутила, он смотрел так, как будто я была единственным человеком на всей земле. Я сказала: пускай он поспит, я разбужу, если Антонина захрапит. Он дремал у меня на коленях, а я кидала в нее мелкие камешки, если ее начинал пробирать храп.
Скоро Икс проснулся. Вышел наружу, вернулся и сказал, что должен мне кое-что показать. Я проверила зайку – она спала крепко, и мы поднялись по лестнице на первый этаж.
– Надо повыше.
Мы поднялись по пожарной лестнице на девятый и вышли на внешний балкон. Там, на горизонте, светлело, небо было желтое и белое, но дождь еще постукивал по улицам внизу, – от тротуаров за три года остались тонкие светлые ниточки, по ним и по траве ручьями текла вода. Мы видели, как ходят-горбятся по району серые, три штуки. Все остальные, должно быть, ушли от грозы в Шлюзовой или куда-то еще.
– Как ты думаешь, они сели только сюда, или в Самару тоже? Или еще куда-нибудь?
– Наверное, везде. Иначе здесь появились бы люди в какой-нибудь звукоотражающей спецодежде, или мы увидели бы стену, которой нас огородили от остального мира. Что-нибудь такое.
У Икса была фантазия, что серые сбежали с родной планеты, потому что она погибла. Мы стояли, облокотившись на бетонные перила, сверху на нас капала прозрачная холодная вода. Но мне было жарко.
– Они прилетели сюда, но Земля им не подходит. Они не видят друг друга. Воют от одиночества. Ты же не думала, что они тут, чтоб всех убить?
Я понятия не имела, зачем они здесь.
– Они улетели со всей планеты, но здесь они медленно умирают. Бродят, воют, не слышат друг друга. И главное, их убивает гром. Нас убивают их трубы, а их убивает гром. Сколько их было сначала в городе? Очень много, да?
Он был прав, их было штук пятьдесят в первое лето. Когда они выли, это было как сумасшедший церковный орган, живые какались и писались от этого звука, кто что, а меня рвало. А теперь уже такого нет. Я думала, мы просто привыкли.
– Сейчас их меньше десяти в городе. Каждый раскат ранит их. Скоро мы от них избавимся.
Целый город и, наверное, целый мир умер просто от того, что прилетели какие-то неведомые гигантские штуки, выли, уничтожали наши тела. А потом они исчезнут, – через сколько, через год, два? – а нам, тем, кто остался, жить дальше без родных, все начинать заново.
Утренние тополя качались на ветру. Лицо серого встало прямо перед нами из-за соседнего дома. Он что, полз? Таился? Мы с Иксом застыли. И я вспомнила рассказ рыбака о том, как он также случайно встретил серого, и что у того во взгляде было уничтожение. Мне бы сесть, пригнуться, как когда бросаешь с балкона пакеты с водой и тебя засекли взрослые, – но я продолжала смотреть. У нашего серого были длинные зеленые глаза. Он поставил руки на дом, будто на стол: ну что, мол, попались? И смотрел. Мне показалось, что я в его глаза падаю, тону в них. Внутри у меня задрожало, и я почувствовала, как тоска ополаскивает мои внутренности и впитывается в сердце. И оно от этого все тяжелеет. Серый тихо засвистел, и мы с Иксом оказались на полу. Нас били судороги из-за свиста, а серый все не умолкал, и мы молча рыдали от всего страшного, что произошло с нами – и с серыми. Этот его жалующийся свист вытягивал из нас жилы и все рассказывал нам, все, что было.
Они и правда не могли видеть и касаться друг друга. И да, гром их убивал. Они хотели домой, но у них больше не было дома. Земля оказалась не пересадочной базой, не райским садом, а тюрьмой, из которой они не могли выбраться. Всем им предстояло здесь умереть.
У меня кровь шла носом, Икс колотил пятками по бетону. И серый бросил нас, слабых, не умеющих проникнуться чужой болью. Я не знаю, когда точно он ушел. Мы оба с Иксом едва дышали, у нас все тряслось. Икс плохо слышал, его лицо дергал тик, а меня мутило. С девятого этажа мы спускались ползком. Я два раза теряла сознание. Когда мы добрались до подвала, был уже день. Зайка, конечно, проснулась и молча плакала, что меня нет. Антонина ей читала книжку про какого-то Генриха. Когда мы вползли, Антонина так на нас посмотрела, злостью обдала как кипятком из таза.
– Ребенка бросили, – не голос, а отрава, – нелюди вы, ребенок плачет, старая тетка не спала всю ночь, антихристы бродят у дома, а вы…
Она не видела, что мы еле-еле на ногах стоим. Было бы глупо рассказывать ей, что самый настоящий серый пробовал с нами общаться.
– Мы на улицу смотрели, – сказала я.
Поблагодарить бы надо, что она зайку не бросила, но я не смогла.
– Нам надо идти, Миша, – сказала она Иксу. – Они щас все на берег притащатся свои корабли высматривать. Надо выдвигаться, – она бросила книжку. – Пойдем на Комзина. Там колодцы.
Точно! О колодцах я за все три года не подумала ни разу, дырявая голова! С завистью и ненавистью я уставилась на тетку и думала: как мы с зайкой не догадались занимать частные дома?! Ну как, как? Все к реке, к реке! В частном секторе есть колодцы, там даже можно что-то выращивать. Там плодовые деревья, и магазины, где есть еда, тоже рядом.
– Там много людей? – спросила я. – Вы в таких местах жили?
– Нет, – сказала Антонина, – и я поняла, что она не хотела бы, чтоб мы с зайкой были у нее в соседях.
– Там раньше было очень много серых, – сказал Икс, – они обходят высокие дома, но на маленький могут просто наступить. Надо посмотреть, что там осталось.
Я поняла: они считают, что серых становится меньше с грозами, сейчас уже можно пробовать заселиться в частном доме. Моя Зайка встала. Она ждала, когда чужаки уйдут, и мы сможем снова жить своей семьей и строить планы.
Я не хотела спрашивать, и вообще считать тетку умной, но спросила у нее, а не у Икса:
– Сколько нас осталось?
И она так самодовольно посмотрела на меня и заявила:
– Да никого не осталось! Мы да вы.
– Больше никого нет во всем городе, – сказал Икс.
Оказывается, как снег сошел, они ходили по городу, искали людей. Обошли все, даже звали, когда рядом не было серых. И никого не встретили, никто не вышел к ним. Мне стало так жутко.
Мы с Зайкой вышли их проводить. Солнце уже подпекало, трепетали листочки тополей на ветру, показывая белую изнанку, серых видно не было. Что такое Антонина говорила про корабли? Неужели серые и правда ждали, что за ними придет помощь?
С другой стороны, а мы разве так не думали? Разве не ждали, особенно первое время?
Перед тем, как уйти по солнечной, едва заметной дорожке к перекрестку со светофорами, похожими на зеленые эскимо, Икс крепко обнял меня. И вот тогда-то я пожалела, что я с Зайкой, а не одна.
– Следующим летом приходите к кафе «Небо», – сказал Икс. – Еще пара гроз, и серых не останется ни одного. Мы сможем жить все вместе и поселиться, где захотим. И если увидишь кого-нибудь, скажи, что следующим летом встречаемся в «Небе», хорошо?
Я обещала.
Много после мы с Зайкой, к августу уже, дошли до Комзина и нашли и целые дома, и растоптанные, а еще обросшую вьюном церковь. Антонина и Икс нам там не встретились. Я знала, что мы договорились про «Небо», а про записки на Комзина речи не было. Но я представляла, как однажды ночью Антонина храпит, а Икс вырубился от усталости, привык уже к ее храпу, и не успел ее вовремя перевернуть. Приближается серый, стонет-воет, и они разбалтываются одновременно, ни лоскутка не остается от них. Я была уверена, что если бы все было в порядке, он нарисовал бы мне какой-то знак на стене одного из домов.
Я тогда так тосковала по нему. Уходила от Зайки, когда она засыпала, и под ночной вой серых (от их отряда осталось только две трубы), – представляла всякое про нас с ним. Так представляла, что, когда фантазия заканчивалась, мне хотелось реветь. И еще было обидно, что он ушел с Антониной, ушел переворачивать ее ночи напролет. Вместо того, чтобы ходить со мной за руку по заросшим зеленым улицам.

  Даже и не знаю, как дальше рассказывать. Тетрадку эту я не открывала с мая. Сейчас сентябрь, середина сентября. Дорог уже не видно из-под травы и я теперь одна.
Ну, уж давайте все сразу. Когда я добралась тогда до нашей однушки на Татищева, Зайки там не было. Ее там не было, и нигде мне ее теперь не найти. Она не вытерпела и все-таки вышла на улицу, встречать. Она мне записку оставила: «Валя, я пошла к тебе по Лесопарковому».
Она хотела поскорее увидеть, как я иду к ней. Может, отчаялась и даже звала меня? Я оставила мешок с едой в нашей комнате и вышла на улицу. Я искала зайку и звала ее в голос, мне уже было все равно, я как с ума сошла. На пляже сидел серый. Его голову-молот я все время видела. Он не подошел ко мне и не затрубил. Мне даже сейчас не верится, что он убил зайку. Не верится. Главное, так тихо и тепло было, ветер дул с Волги, тополя такие пушистые стояли, и все было такое зеленое вокруг, как будто бог, если он есть, наконец-то простил нас, и теперь все будет хорошо. Но серый сидел на пляже, а зайки нигде не было. Если бы она услышало мой голос, она вышла бы ко мне. 
Деревья уже проросли сквозь крыши киосков. Зайка, зайка, моя зайка, зайка.
Я ходила к Небу, и видела записку. Ее оставила тетка. «Миши больше нет». Самой тетки, наверное, тоже уже нет, ведь ее некому было переворачивать. Как умер Икс? Что он сделал не так, что серые убили его? Она не написала.
Я исходила весь город и никого не нашла. Я звала, кричала. Серый все время был где-то поблизости. Он следит, ходит за мной, как собака. Мы вдвоем с ним остались, теперь это ясно. Я ходила к шоссе на Самару и не нашла никаких желтых лент или объявления о карантине. Я бы и шоссе не нашла, если не знала б, где искать: оно заросло травой. 
Сейчас серый сидит в воде у пляжа. Я пойду к нему босиком, чтобы прочувствовать все камни, весь остывающий осенний песок, все запахи продышу. Пойду к нему и заставлю его трубить.

Июнь 17, 2025