Чувства в полоску

Предупреждения: жестокость, нанесение физических и моральных увечий, кровь, нездоровые чувства и психика.

– Что-что? Постой, мне не послышалось?

Просторное помещение наполнило эхо клокочущего, безумного, почти истерического смеха, оглушающего, словно божественной карой разверзрувшие небеса громовые раскаты. Сигма сжал кулаки, до тряски впиваясь острыми ногтями в ладони, и отвернул лицо, жалея, что решился открыть рот. Николай часто заливался хохотом, по поводу и без – это было привычной частью его экспрессивного «сценического» образа, но всё же быть осмеянным в лицо в ответ на слова, произнести которые стоило Сигме старательно собранной по крупицам храбрости и колоссальных волевых усилий, было крайне неприятно и даже обидно. Как получить плевок в душу. Однако покрытые алой бархатистой тканью длинные пальцы не дали ему долго сверлить зрачками дыру в паркете, разукрашенном разноцветными бликами от полуденных лучей, пронизывающих полотна витражных окон, дёргая подбородок менеджера «Небесного казино» обратно на себя. Игривый беззаботный взгляд весельчака и паяца, направленный прямо в душу, в считанное мгновение стал непривычно тяжёлым и мрачным, а голос – звонкий, вечно тараторящий без умолку голос – прозвучал пугающе тихо и низко:

– Ты ведь понимаешь, на что ты себя сейчас обрекаешь? Думаю, ты заметил, что я далеко не обычный человек.

Пересохшие губы поджались, образуя прямую тонкую линию. Оторвать большие серые глаза от этих опасных, гипнотически притягательных самоцветов за узкими щёлочками прикрытых век было практически невозможно.

– Да... Такое трудно не заметить. Но если то, что я узнал, правда, я бы всё же... – сердце панически быстро заколотилось, заставляя рёбра вибрировать в предчувствии чего-то нехорошего, что необратимо должно случиться после озвученного завершения этой мысли, – рискнул попробовать.

Николай приподнимает брови, в его голове проносится настоящая буря – иначе не описать шквал сменяющих друг друга с необычайной скоростью эмоций, глубокой тенью промелькнувших на его лице. Уже через пару мгновений стихия усмиряется и отступает, оставляя после себя только выражение какого-то странного вожделенного удовольствия, от которого веет чем-то зловещим. Сигма даже вспотел от напряжения.

Кто бы мог подумать, что одно случайное – как казалось со стороны – прикосновение станет роковым для их судеб? Кто знал, что однажды Сигма решится использовать нелюбимую способность не только ради воплощения чужих недобрых замыслов, но и для того, чтобы разобраться в самом себе и заодно вывести на чистую воду одного лживого актёришку, вечно пускавшего ему пыль в глаза и не перестававшего тереться где-то поблизости? Очередной перехват запястья позволявшей себе слишком много дерзких шалостей руки обратился ослепительной вспышкой в головах обоих и кратким киносеансом из обрывков чужих потаённых мыслей и воспоминаний друг о друге. Когда мираж рассеялся, две пары глаз встретились и синхронно округлились, словно увидели оппонента нагишом или в каком-то ином небывалом виде. Гоголь даже побил личный рекорд по длительности молчания в присутствии кого бы то ни было. А затем, так и не обмолвившись, просто укрылся плащом и исчез, оставляя Сигму наедине с множеством наименее ожидаемых ответов на терзавшие его любопытство вопросы. И сейчас, после долгой бессонной ночи, потонувшей в пучине сомнений и душевных истязаний, разговор, расставивший всё на свои места, всё же состоялся. А к добру это или нет – только время покажет.

Николай, в свою очередь, никак не ожидал, что попадётся в такую простую ловушку. Он ведь прекрасно знал о способности Сигмы, но привык к тому, что свои силы тот недолюбливает и использует редко, только для дела, да и терроризировать угрюмого эмоционального мальчишку было слишком увлекательным занятием, чтобы отказываться. Недооценил его, выходит. И расплатой за это пренебрежение стала невозможность отвертеться от ответа или солгать в глаза, как случалось обычно. Впрочем, действительно ли стоит сожалеть? Да, некоторые его уязвимости позорно выкатились наружу, но ведь это обещает стать началом нового и очень занимательного акта их личной пьесы.

Николай обхватывает худое запястье и одним движением притягивает Сигму к себе, скользит подушечками пальцев вдоль ладони и галантно прикасается к тыльной стороне его фаланг тёплыми губами, по-прежнему растянутыми в мрачноватой улыбке.

– Ну что же, твой выбор! Надеюсь, ты протянешь хотя бы неделю.

Что значили эти слова, Сигма так и не решился спросить. Всё равно прямого ответа он, очевидно, не получит. Было ли ему тревожно? Ещё как. Но отступать слишком поздно. К тому же, у него был свой козырь в рукаве: благодаря способности он знал, что Николай не хочет его смерти; напротив, очень даже печётся о его жизни. Наверное, это должно достаточно успокаивать, но всё равно: это же Николай, чёрт возьми, Гоголь. Что взбредёт ему на ум в следующий момент, никому не может быть известно, даже самому Гоголю.

Пару дней всё шло на удивление гладко. Они стали больше разговаривать. Не просто шутки и пререкания на ровном месте, а содержательные диалоги с каким-то смыслом. Оказывается, Николай умел быть хорошим и занятным собеседником, пусть и не всегда понятным, да и не без своих ехидных колкостей, отпускаемых при любой удачной возможности. Тем не менее, Сигма даже не жалел, что обеденный перерыв почти целиком уходил на этот новый опыт общения, пропитанного душевной открытостью, с какой ему ещё никогда не доводилось сталкиваться, и щепоткой философии. Он приступил к управлению только что созданным «Небесным казино», и времени стало в обрез, но новоиспечённый менеджер уже не мог представить свой день без этой короткой беседы за поеданием сэндвича на свежем воздухе, выветривающем все душные мысли о проблемах и заботах, с видом на безгранично простирающиеся во всём обозримом пространстве облака, или в тепле собственного кабинета с полноценным «люксовым» обедом на небольшом, но мягком диване под мерное тикание настенных часов. Николай, в свою очередь, с пониманием относился к его работе и не лез больше положенного – тем более значимую часть дня он сам пропадал в министерстве, но, зная, что где-то высоко в облаках у одной деловой колбасы наконец настала редкая свободная минутка, тут же находил повод отлучиться и слинять хотя бы за небольшой порцией внимания к своей болтовне на отвлечённые, никогда не повторяющиеся темы, заодно прихватив из секретарских закромов немного печенья, чтобы ещё больше расположить к себе единственного слушателя.

Всё шло как по маслу. Можно сказать, идеально. Постепенно даже забывались былые страхи и сомнения. Поначалу Сигма всюду в их общении искал подвох, но, не находя его, зато сталкиваясь с кучей подводных камней на работе, потихоньку терял бдительность к меньшему из зол. Только после он понял, как же сильно ошибся – тот самый подвох не заставил себя долго ждать.

Вечером третьего дня после переломного разговора в кабинет управляющего снова заявился Николай – напрямик через портал, как всегда игнорируя существование дверей, в которые принято стучать перед входом. Сигма, у которого, в отличии от простых работяг, трудовой день был ненормирован, лишь на секунду поднял глаза на своего визитёра, затем вновь опустил их, продолжая бегать по строчкам досье одного из клиентов. Гость с молчаливым интересом осмотрел сгорбленную над столом фигуру, обошёл её со спины и положил ладони на плечи. Пару раз легонько промассировав мышцы по кругу, они соскользнули вниз, заключая управляющего в объятия. Николай свесил голову, стараясь заглянуть Сигме в глаза.

– Ты сегодня долго? Может, сделаешь перерыв? У меня для тебя есть ма-а-а-аленькое дельце.

Тонкая косичка с пушистым алым помпоном на конце упала прямёхонько в центр документа. Сигма был вынужден отвлечься и, повернув голову, посмотреть на собеседника. Его усталый взгляд встречает горящий каким-то дьявольским азартом взгляд Николая. Судя по этим глазам и многозначительной улыбке на его лице, «дельце» обещает быть намного занимательнее их обычного времяпровождения.

Окинув взглядом кипу новых досье, которые нужно успеть тщательно изучить до наступления утра, Сигма тяжело выдохнул. Ему в любом случае необходимо сделать передышку: мозг после полного забот дня едва усваивал новую информацию, требуя отвлечения и перезагрузки. Николай тем временем осторожно взял одну из ладоней, которой Сигма подпирал тяжёлую, забитую тоннами проблем голову, и притянул к себе, легонько прижимаясь губами к холодным острым костяшкам. Оставив на каждой из них по невесомому, точно пёрышко, прикосновению, он повёл эту руку в сторону, заставляя Сигму, в животе которого вдруг что-то щекочуще затрепетало, подняться с насиженного места. Тот не сопротивлялся, уже покорившись уготованной судьбе. Внутри вместе с лёгкой тревогой разгоралось с каждой секундой набирающим охваты пламенем любопытство: что же сейчас будет?

Улыбка на растянутых губах становится шире, оголяя хищнически острые зубы. Николай подводит к дивану и усаживает на него ничего не понимающего менеджера, выключает свет, оставляя гореть только небольшой бра на стене, создающий в кабинете тёплый таинственный полумрак, и подсаживается рядом, вплотную к своей жертве. Приобняв её за плечи, он не спеша спускается пальцами вниз по ширкому рукаву рубашки, плавно дрейфует между волнистыми тканевыми складочками, затем переходит на водолазку, пробираясь под неё пальцами и поглаживая худое запястье. Пульс незаметно учащается. Сигма не отводит взгляда от этого грациозного танца, подобного танцу старательно выводящей чудные орнаменты кисти, чувствуя обжигающее дыхание совсем близко, на своей щеке, отчего поднять глаза становится невыполнимой задачей. В то время, как лицу становится жарко, внутри холодеет в тот момент, когда изрисованное невидимыми чернилами запястье вдруг оказывается окольцовано и сжато крепкой ладонью. Рука вздрагивает, непроизвольно пытаясь высвободиться, но чужой большой палец продолжает ласкать покрытую мурашками кожу, а над ухом слышится короткий смешок и лелейный заискивающий шёпот:

– Спокойно-спокойно, расслабься.

Легко говорить, когда держишь полный контроль над ситуацией. Когда не в твою руку впивается мёртвая хватка, когда не ты ломаешь голову, не зная, к чему готовиться в следующий момент. Николай понимает это, поэтому не торопится, продолжая успокаивать Сигму рисованием витиеватых узоров на запястье.

– Ну же. Всё в порядке. Я не сделаю тебе больно.

Сигма не боялся боли, даже не думал о ней. Его пугала неизвестность, странность, спонтанность, присущая поведению Николая. Если так подумать, он ни разу не сделал ему, Сигме, чего-то действительно плохого: мог подшучивать, перемещать без спросу, заставлять участвовать в каких-то нелепых шалостях без шанса отказаться и сбежать... но не ожидание очередной глупости сейчас заставляло его сжиматься и дрожать как осиновый лист. Сигма знал и другую сторону Николая: знал, какую роль он играет в «Смерти Небожителей», но ни разу не видел плоды его труда своими глазами – в общем-то, и не хотел видеть. Его не касались изощрённые убийства, взрывы и теракты, но воспринимать эту непростую личность отдельно от её деяний было бы верхом глупости и наивности. А Сигма был не глуп, хотя по его выбору в пользу сближения с этим безумцем так и не скажешь.

Николай тем временем помог себе другой рукой задрать повыше рукав водолазки вместе с рубашкой, расширяя границы полотна для своих незримых – пока что – художеств. Теперь касания кончиков ногтя указательного пальца плавно очерчивают тонкие голубые линии просвечивающих сквозь кожу вен, оставляя щекочущий волнистый след вдоль по всему открывшемуся предплечью. Творец, точно околдованный, глядит на свой живой холст с каким-то жутким, чересчур диким воодушевлением. Его зрачки расширяются, он уже около минуты не моргает. От такого странного внимания Сигме с каждой секундой становится всё больше не по себе, но каждая его попытка отстраниться беспощадно прерывается усилением хватки на запястье, ставшей почти болезненной, и обжигающим ухо шёпотом из каких-то ласковых звуков и слов.

Но как только недоумение отступает достаточно, чтобы наконец озвучить резонный вопрос, что тут вообще происходит, одна из рук Николая вдруг проносится в воздухе, очертив перед носом Сигмы петлю. Между сжатыми пальцами успевает мелькнуть что-то блестящее.

– Я сказал тебе одну ложь, – слова, от которых тело охватывает ледяная дрожь, мрачным эхом разносятся в голове. Прежде чем смысл услышанного успевает настичь Сигму, его сознание в секунду сжимается, оставляя в поле восприятия только одну точку: собственное предплечие и тонкую линию поперёк него, стремительно краснеющую и набухающую. Он кричит – не от боли, а от испуга. Резкая жгучая боль настигает его только спустя ещё одно мгновение. Он тут же пытается выдернуть руку – на этот раз уже с большей силой, не останавливаясь на одной попытке, но Николай только крепче перехватывает её, а когда и это не помогает унять судорожные отчаянные рывки, вонзается укусом в плечо прямо сквозь слои одежды и не разжимает тиски острых, как у акулы, зубов до тех пор, пока Сигма не перестаёт дёргаться, как зверь, застрявший в ловушке и истративший на попытки выбраться все силы. Теперь он – загнанная в угол добыча – глядит широкими от немого ужаса глазами на ровные края кожи, расходящиеся в разные стороны, и на алую струйку, медленно стекающую вниз по его руке.

Лезвие чиркает второй раз – в нескольких сантиметрах от первого пореза появляется второй, чуть более длинный и такой же глубокий. Лицо бледнеет, уши словно набиты ватой, сквозь которую до слуха едва доносится одобрительное хихиканье. Повреждённую кожу жжёт как от огня. Здоровая рука инстинктивно хватается за предплечие около локтя, будто это должно помочь справиться с болью. Дыхание становится частым и громким. И ещё одна безумная попытка вырваться – такая же тщетная, как и предыдущие.

Следующее прикосновение холодного металла обманчиво мягкое и безобидное: остриё играючи, совсем без давления пробегает вдоль полюбившейся садисту голубой ветвистой дорожки, едва заметной только при повороте руки к свету бра. Лезвие несколько раз то прижимается к коже, обдавая её холодом и заставляя сердце пропустить удар, то чуть отстраняется, создавая секундную иллюзию желанной развязки, то намеренно задевает свежие порезы, от чего горло начинает хрипеть, а тело сводит судорогой. Но, наигравшись вдоволь, оставляет сразу несколько новых ран – и вновь пульсирующий жар разливается по руке, заставляя тело несчастной жертвы трястись, как в лихорадке, и ещё сильнее сжимать локоть.

Обе пары глаз неотрывно глядят на истекающее кровью предплечие: гетерохромные сияют, опьянённые необъяснимым нормальному человеку восторгом, а серые сквозь пелену слёз отрешённо пронизывают собой пустоту. Смирившись со своей беспомощностью, Сигма постепенно утрачивает связь с реальностью, и на дальнейшие измывания над своей конечностью смотрит так, будто они происходят вовсе и не с ним. Это не его рука, не его кровь, не его боль... Не его человек, который теперь, отбросив обезображенное лезвие на журнальный столик, с фальшивой заботой зацеловывает следы своих собственных изуверств и бормочет что-то про сладковато-солёный вкус, прекраснее которого он ничего не пробовал.

Дальше Сигма ничего не помнит: полностью выжатый физически и эмоционально, он незаметно для себя скоропостижно уснул на том же диване.

Ранним утром управляющий просыпается с твёрдой уверенностью, что весь этот кошмар был просто дурным сном. Безусловно, Николай бывает безумен, опасен и жесток, но разве это не маска, которую он начал всё чаще снимать перед ним, вкладываясь в их общее желание выстроить по кирпичику, по камешку нормальные, тёплые отношения? Разве у них не было всё так хорошо и беззаботно, что для подобного просто не было причин?

Но сначала притупившаяся за ночь, ноющая боль в руке, а затем и искалеченный вид предплечья, на тигриный окрас которого без слёз не взглянешь, заставили Сигму всё же принять горькую правду. Раны, по всей видимости, с вечера были обработаны, но на всякий случай он ещё раз принялся промывать их, наносить мазь, туго обматывать бинтом. В голове при этом было пусто. На душе тоже. Хлипкое доверие, которое с каждым днём медленно, но верно подпитывалось и крепчало, с грохотом развалилось, обратившись в руины одним проклятым вечером.

Несмотря ни на какие потрясения, нужно возвращаться к работе. Времени было и так потеряно достаточно. Работая с документами, общаясь с подчинёнными и с посетителями в игровых залах, Сигма постоянно, почти параноидально одёргивал рукава водолазки, ни на секунду не выпуская из головы из-за притупившейся, но не покидающей его рук зудящей боли вчерашний инцидент. С каждой минутой его страх разоблачения и злоба на Николая только возрастали.

Сигма понадеялся, что больше никогда в своей жизни его не увидит. Но наступает время обеда. Немного расслабившись наедине с собой и не ожидая ничего необычного, управляющий вдруг оказался вмиг перемещён из кабинета на открытую площадку казино, где его как ни в чём не бывало ожидал Николай, с самой дружелюбной улыбкой на лице протягивая ему один из двух роллов в лаваше. Сигму от одного вида истязателя бросило в холод, его брови нахмурились, а настроение стало ещё более паршивым. Он развернулся и попытался уйти, но Николай Гоголь был не тем человеком, от которого возможно где-то скрыться. А игнорировать его было и вовсе обречённой на провал затеей. Незваный гость будто бы совершенно не понимал, почему управляющий вдруг стал таким мрачным и недовольным. Долго храня молчание, но в конце концов не вытерпев назойливого поведения и сорвавшись, Сигма всё же выплеснул на него всю бурю негодования, обиды и разочарования, бушевавшую внутри него. Николай, слушая его на удивление спокойно, только озадаченно моргнул и наклонил голову на бок.

– Но ведь это потому что ты мне нравишься, – от такого аргумента у Сигмы задёргался глаз. – С тобой я чувствую себя легче и свободнее! Твои эмоции и поступки такие чистые и нормальные, что мне хочется лезть на стены от удовольствия! И хочется стать ещё ближе. Хочется видеть, как натурально ты корчишься от боли, как твои глаза сначала становятся бешеными, как у дикого зверя, а потом блестят от слёз и стекленеют. Ты бы видел себя!..

От услышанного на лбу выступает холодный пот. Николай продолжает ещё что-то говорить, но в разуме Сигмы его слова звучат где-то далеко на заднем плане. Он не верил, что был настолько слеп, до последнего оправдывая в мыслях откровенного психа.

– Эй... – перед глазами вновь расслабленное лицо Николая – плескавшей во все стороны секунду назад экспрессии как не бывало. Теперь он был снова мучительно похож на нормального. – Не нужно делать из меня монстра. Ты ведь не пострадал всерьёз. Ты не потерял слишком много крови, твои раны не загноились, в них не попала грязь и микробы, – перечисляя список своих «заслуг», он показательно загибает пальцы на руке. – Ты жив, в конце концов! У меня всё было под чутким контролем, – он снимает цилиндр и кланяется, как артист по завершении великолепного выступления.

Сигма смотрит на него с тихой ненавистью. Николай же улыбается самой невинной улыбкой, крутит цилиндр на кончике пальца и приподнимает брови: «Что не так?» Не утруждая себя бессмысленными разъяснениями, Сигма сжимает кулаки и молча удаляется работать, так и не закончив обед.

Он поставил жирную точку в этих больных отношениях.

Так он думал. Так он хотел думать.

Но спустя ещё пару дней всё повторилось. На этот раз с первых минут было кристально ясно, к чему ведёт каждый жест Николая – никаких обманных трюков не было: тот же диван, те же тёплые пальцы, нежно скользящие по запястью, те же задранные рукава – но уже на другой руке, то же воркование на ухо – но уже без очевидно лживых обещаний не делать больно. Сигма мог вызвать охрану, самостоятельно попытаться оказать сопротивление, но не сделал ничего – и сам себе не мог объяснить причину. Будто бы что-то в нём после того первого вечера сломалось, в голове щёлкнул неизвестный переключатель. Хотя ему было по-прежнему очень больно, страшно, противно, он по-прежнему ненавидел упивающегося его страданиями садиста.

Поздно ночью, лёжа на спине, он слипающимися глазами рассматривает свежие, так «заботливо» обработанные, и старые, уже немного затянувшиеся рубцы и задаётся одним-единственным вопросом: почему он безропотно позволил этому случиться? Теперь его пугает не только Гоголь со своими нездоровыми наклонностями, но и он сам.

Тяжёлые веки опускаются на глаза, руки прячутся под одеяло. Сигма поворачивается на бок в кольце чужих объятий и морщится от боли: корочка свёртывающейся крови надрывается и расходится в стороны, заставляя раскинувшийся на лопатках аккуратный, но немного угловатый рисунок, повторяющий форму крыльев, вновь разгореться пожаром по всей спине. Тихий скулёж срывается сам собой.

Обнадёживает во всей этой парадоксальной ситуации только одно. Совсем скоро кошмар закончится: уже через день Николая не станет. Осознавая это, Сигма чувствовал странную смесь облегчения и хандры: человек, с которым они немало общались, который в его памяти оставался самым живым и энергичным из всех, дыхание которого прямо сейчас касается его затылка... будет мёртв уже через считанные часы – осознанно и по своей воле. Он больше не сможет ему докучать, не сможет смеяться как умалишённый, не сможет хаотично перемещаться сквозь порталы и внезапно перемещать его... даже просто моргать не сможет. И не сможет больше творить все те зверства, на которые способен. По крайней мере, жизнь окружающих его людей, в том числе Сигмы, станет после его ухода намного спокойнее. Определённо безопаснее и благополучнее. Но в то же время где-то на душе было странное ощущение, словно кошки скребутся своими когтями, оставляя не такие глубокие, как порезы на предплечьях, но всё же довольно неприятно ноющие раны. Он тосковал? Или радовался? Сигма вновь не понимал.

Теперь и он без пяти минут мертвец. Что же, он это принял. Свободный неконтролируемый полёт с высоты нескольких километров над землёй и ещё одна глубокая открытая рана – на сей раз проникающая почти что до самого сердца. Прощальный подарок от давшего ему всё и после оставившего ни с чем изувера. Даже Николай не был настолько жесток к нему. А ведь с ним казалось, что худшее позади.

Когда мучительно долгое падение начинает близиться к своему логическому завершению, Сигма обводит замыленным взором бескрайние скалы, леса и озёра под собой, в последний раз созерцая прекрасный мир, прежде чем навсегда с ним расстаться. Тут его рассеянное внимание концентрируется в пучок, замечая какой-то необычный отблеск в тени, а потом тело сковывает первобытный ужас. Шок, страх, но главное – непонимание, как такое возможно. А ещё невыносимая жгучая боль, резко пронзившая оба предплечья, словно на мгновение он вновь переместился туда: в свой вечерний кабинет с приглушённым светом, где он полусидит на диване, едва удерживаясь в сознании, а на кожаную обивку и идеально вычищенный светлый ковёр медленно стекают ярко-алые капли.

Взор мутнеет. Окружающая реальность неумолимо блекнет. Наверное, просто показалось. Наверное, Сигма находится уже на полпути в мир иной. Где в личном аду его дожидается мучитель с вечным оскалом, горящими дьявольскими глазами и набором лезвий (а может и ещё чего похуже) для выражения полной глубины своей особой приязни до скончания времён.