Чувства

Как же сильно он был раздражён... Этим.

Он не знал, как назвать появившееся на его пожарной станции существо, но оно чудовищно действовало на нервы. Странное создание, не поддающееся его описанию, всюду таскалось либо за Мару, либо за самим Винтом – начальником этого места. И ему однозначно не нравилось это всё. Вестланд держался особняком, очень долго не давая поблажек никому. Ему, на самом деле, не хотелось стать свидетелем очередной трагедии, или, уж избавьте, её причиной. К тому же, время показало, насколько девочка оказалась физически хрупкой: то лоб расшибёт, то ударится о какой-нибудь инструмент Мару, то, не по своей вине, сильно обожжётся. Эти человеки... Нет, нет, люди, вообще, оказались слишком хрупкими не только в понимании Винта, но и для их мира в целом. Вероника была мелкой, мягкой, тёплой, такой непривычной. Прикосновения ни одной тачки или вилочного погрузчика так не ощущались. Они были такими нейтральными, привычными, знакомыми, почти всегда грубыми. Конечно, ему было всё равно на мелкие царапины, оставляемые Мару или полученные при тушении пожаров, но факт в том, что от взаимодействия с любой машиной они были. Наверно, поэтому Винт очень редко с кем-то взаимодействовал, не давал лишний раз коснуться корпуса без острой необходимости. Но когда его касалась Вероника...

Сначала было очень непривычно, ощущение тепла от рук вызывало беспокойство и раздражение, Вестланд всеми способами избегал контакта первое время. Но потом, сам того не замечая, пожарный сильно смягчился по отношению к девочке. Не смотря на то, что она – ребёнок, знала Вероника много, а понимала и того больше. Знала, когда лучше промолчать, но иногда, ввиду детского бунтарства не могла сдержать недовольства. Она была очень яркой, живой, улыбчивой, настоящей. И Винт точно знал, что в каждом её действии было лишь искреннее желание помочь: когда она заправляла их во время летних пожаров, когда пыталась разгадать тайну воды в топливе и не доставить ему, Винту, никаких проблем, даже когда сама чудовищно пострадала, но всё равно переживала за всех вокруг. Он бы назвал её солнечным ребёнком, но не мог отрицать волевого характера и жажду добиться своего (да и девочка была здорова, никакими синдромами не обладала).

Рейнджер помнит, как начал снисходительно относиться к Веронике, помнит, как снисхождение стало теплом, а тепло – тоской. Вероника свалилась на них, как снег на кабину, а пропала ещё внезапнее. Никто не хотел верить, что она погибла в той стычке. Винт ничего не мог сказать, сколько бы команда не спрашивала. Он оказался обезврежен раньше, чем Вероника успела дойти до озера, он не знает, что с ней было дальше, не знает, где теперь искать и что думать. Это больно. В очередной раз потерять кого-то настолько близкого и быть неспособным помочь, а ведь им обоим Винт много не успел сказать.

Ник... О, да, это была старая ноющая рана, ржавеющая большими хлопьями изнутри, давящая на душу неподъёмным грузом. Отпустить друга до сих пор было трудно, каждую ночь пожарному снился один и тот же кошмар с ним и Ником, выспаться не получалось, а работать нужно было на износ. Только вот, у Вероники каким-то получалось исправить и это, подарить это забыенное спокойствие и мирный сон, утихомирить шатающиеся нервы Рейнджера и просто быть рядом. Она ведь и правда всегда была рядом. То просто продаль, то в мастерской, то поодаль в общем ангаре, то с Винтом в его личном жилище, то вообще, по-детски хохоча, обнимала лебёдку или восторгалась видами заповедника через небольшое окошко во время патруля.

И это было лучшее время в жизни Винта с тех пор, как погиб Ник. Пожарный чувствовал себя снова живым. Да, не таким целым, но как будто та душевная ржавчина сама отвалилась, не оставляя гадкой рыжей коррозийной пыли и хруста. И пускай на месте крошащихся душевных очагов и зиял голый металл, кто он такой, чтобы жаловаться? Он ценит все моменты, пережитые с этой яркой девочкой. До сих пор ценит. И будет ценить.