Чудо

Ай да Сурож, что за место! Прибыл Остромир с новоградским князем Бравлином, при котором состоял в ближнем кругу дружины. Как на берег сошёл, как рот разинул, да так второй день и не закрывал. Людно, ярко, ново!

Пришли они с купцами да в купцов ряженые, по тёплому Понтийскому морю, осмотреться. Повидали храм с растопыренным византийским человечком, стены с воротами, рынок и площадь, не забыли и про местную корчму. Счастлив город, порождающий такое вино и таких дочерей, а творог какой дешёвый!

Но ничто так не удивило Остромира, как встреча с родичем- новоградцем. Тёмный от загара, пел тот на родном им обоим, да неуместном посреди чужеземной площади языке, ловко на гудке поигрывая. Летела мелкая монета к его пыльным сандалиям. В отрочестве в одной ватаге гуляли, после судьба развела, а нынче, ишь – свела!

Изумились оба встрече, обнялись, расцеловались.

– Я-то при князе, – восклицал Остромир, – ты здесь как?

– Подвизались мы с супругой со странниками, за чудесами. Есть здесь Меганом, слыхал? Греки врут, будто там вход в Аид. Наши же волхвы другое знают – в полнолуние на мысе том как нигде тонка грань меж Навью и Явью, случаются чудеса, видели и богов. Знаешь что? Айда с нами! Небось, отпустит князь на три денёчка!

Бравлин не противился, тут же друзья двинулись в путь. По кромке Понтийского моря, по взгорьям Меганома, по скрытым тропам, по узким каменным щелям к вечеру вышли они на открытое, плоское место, окружённое горами, словно блюдо – бортами.

– Вон наши странники, вон и женка моя, – вдаль указал собрат.

У малых шатров сновал народ, все в одинаковых, светлых и узких одеждах. Дивился тому Остромир, а как ближе подошли – вовсе опешил, словно вкопанный встал. То, что принял он издали за странные наряды, оказалось наготой человеческой! Подошла к другу жена, обняла, да хоть бы тряпицею прикрылась, хоть бы листиком! И сосцы видны, и кудри нижние, и другое всё. Собрат тут же одежу поскидывал, оставшись так, как его несчастная мать родила. Прочие все, вроде умом здоровы, а туда же – приветствуют и срамом колышут. На гостя поглядывают, мол, и ты давай, как мы.

– Порты не сниму! – Голос предал Остромира, сорвался в бабье, высокое. – Я воин, дружинник! Голый зад мой лишь супруга узрит да лекарь!

Разозлился так, захотелось в шубу нарядиться, назло. Стали ему объяснять, что стыдиться не надо, раз такими боги людей создали. Нагими мы рождаемся, нагих и в саван завернут. Здесь же место не простое, токи силы людей пронизывают, а одежда мешает тому. Но был Остромир неумолим. Так и стали жить.

С видом земляков он быстро освоился, сам же ни-ни. Только сапоги снял – жарко. Да рубаху, чтобы сподручнее тело подставить солнышку. Да порты, но только на время купания, чуть вышел – рушником целомудренно прикрылся.

Настала ночь полнолуния. Как солнце в море свалилось, засобирались странники, отправились на капище. Остромир же ещё раньше к морю ушёл, один, слушал там волны да смотрел, как бредёт среди южных неистовых звёзд огромная луна. Кидал в воду камушки, от которых расходилось зелёное, неземное мерцание. Изредка грохотал в тишине сухарём. Думал о службе, битвах, городском бытовании. О жизни. Не было в ней чуда, суета лишь.

Послышалась с капища песня. Хором пели для Лады-богини, просили радости и красоты.

Да будь, что будет! Скинул Остромир одежду всю, побежал на голоса. Почувствовал, как сила для будущей жизни пронизывает его. Как радость вселяется в свободное тело. Как обдувает ветерок в местах, где никогда не обдувал.

Ворвался на капище, все обернулись. Стих изумлённый хор. Народ стоял наряженный в лучшие свои одежды, будто на свадьбу. Стыдливо отвёл глаза друг. В центре круга, в зыбком мареве границы Яви и Нави, смущённо захихикала прекрасная богиня Лада.