Что вырастет

Когда Вера устает думать о маме, она отправляется разыскивать бабушку. Как правило, та обнаруживается на кухне. Короткие каштановые кудри, полные руки, круглые щеки – бабушка похожа на булочку "школьная" и пахнет так же: то ли ванилью, то ли розами.

– Бабушка! – зовет Вера. – Расскажи мне!

– Что тебе рассказать?

Бабушка как будто рождается по утрам прямо тут, на кухне, на руках до локтя – мучная пудра, на плечо наброшено вафельное полотенце.

– Сказку. Но из книги не надо. Свою.

Вера забиралась на табурет, ставит на стол острые локти. В окна балкона ныряет летний ветер, дергает короткие кружевные занавески. Медные тросы для сушки белья протянулись через тенистый двор, – от бабушкиного балкона до балкона дома напротив, дедовы брюки и рубашки машут рукавами, тросы тихонько дребезжат.

Вера ждет. Ее бабушка, кажется, никогда не задумывается над сказками. Они всегда наготове, будто бабушка все время ходит с надутыми щеками, и, когда Вера просит сказку, та, наконец, «ву-у-у-у» – выдувает в Веру ворох сказочных событий.

– Ну, ладно, – согласилась бабушка, – жило-было семечко. И семечко было волшебное, и хранил его старый дедушка, который жил в маленьком доме под высокой-превысокой горой…

Вот, сейчас откуда-то взялось семечко. А вчера вечером, например, Вера попросила сказку уже совсем поздно, и получилась какая-то ерунда. Короткая стрелка на часах очень спешила, тюль, скрывающий окно и балконную дверь, как-то неожиданно набух, пропитался синевой, отяжелел. Вера заглянула к старшим: в спальне бабушки и деда светился ночник, похожий на гриб – белый плафон, коричневая ножка. Стихли гудки автомобилей, побрякивания грузовиков, улицы наполнялись густым шипением, как будто город с наступлением ночи превратился в маленький остров посреди безбрежного океана. Дедушка храпел громко, скрипуче, бабушка дремала, уронив газету на прикроватный коврик. А Вере не спалось. Она подкралась к кровати и тихо-аккуратно  устроилась под боком у бабушки, с самого краю, где ее свободно мог достать серый волчок и укусить за бочок. Она всегда так ложилась.

– Что ты хочешь, Вера, – пробормотала бабушка, не открывая глаз. – Достать тебе горшочек?

– Какой еще горшочек, – Вера свернулась в клубок, как еж, надулась от обиды. – Ты мне сказку обещала.

Бабушка потерла морщинку между бровей и, не открывая глаз, стала рассказывать чужую историю про старика и золотую рыбку. Вера не перебивала, терпела-терпела, и старик прибрел к синему морю, и бросил невод раз, два…

– И в тре-е-етий ра-а-аз он заки-и-и-инул невод, хр-р-р….

– Бабушка! – Вера гневно закрутилась в постели, потормошила бабушку за полную руку.

– М-м, хр-р-р-р, – отозвалась бабушка.

– Он забросил невод! – толкалась Вера. – Что он вытащил? Велосипед?

Бабушка приоткрыла глаза, между редкими ресницами показался нефритово-зеленый проблеск, очень строгий, но страшно похожий на тяжеленные бусы тети Нины, те самые, что та хранила в голубой стеклянной шкатулке. Нина - это бабушкина подруга. Вера видела эти бусы не раз. Такие красивые, смотришь – и аж сердце ноет. А у бабушки глаза – как те бусы, драгоценные мутно-зеленые камни.

– Бабулечка? Если бы он достал велосипед, уехал бы от старухи в город и устроился на почту. Носил бы людям всякие письма. Нам бы принес.

В комнате темно, балконная дверь приоткрыта, и с улицы доносится музыка, вплетается в шум невидимого прибоя. Кто-то во дворе отмечает день рождения. А бабушка смешная, пытается открыть свои нефритовые глаза и не может. 

– Нет, – сказала, наконец, бабушка, – не велосипед. Он же пошел ловить рыбу. Он опять размахнулся,  забросил невод... И стоит, ждет. Стоит, и море бушует, волна за волной встает черная-черная, как… Как икра…

– Как новогодняя икра? Как на бутерброды?

– Да… море – как черная икра… И рыба, рыба танцует на воде, в пене пляшут маленькие красные карасики, синие, зеленые,  лови – не хочу… А он стоит и ждет. А ему утром еще бензин покупать надо…

– Какой бензин, бабушка!

Бабушка хмурится, глаз открыть не может, бормочет тихо, Вере приходится наклониться к ее лицу близко-близко, чтобы разобрать:

– Бензин… Завтра надо в Варзоб ехать, а у него, я не знаю, полная канистра или нет.

Вера поняла, что сказочный дед слипся в бабушкином воображении с настоящим дедушкой, который спит вон с той стороны кровати, в своей красно-белой полосатой пижаме. Нет, сказочному деду теперь до утра ждать на берегу самого синего моря. И с чем придет его невод, с золотой рыбкой или с полной канистрой бензина – никому на свете не ведомо.

Пускай, решила, Вера, этот старик постоит, отдохнет. Совсем его измучила злая старуха. И бабушка пусть отдохнет от своей Веры.

Но сейчас день-деньской расположился на маленькой кухне, и бабушка полна сил. Склонившись над столом, она месит тесто, мягкий пористый ком похож на  новорожденную Луну. Он весь покрылся кратерами, пахнет кислым, размазывается по столу, усыпанному мукой. Над ним поднимаются белые облачка.

– Жило-было семечко, ба, – напомнила Вера. – В горах у горного дедушки.

– Да, – согласилась бабушка, – но до него еще надо дойти. Все началось не с семечка. Все началось с того, что дед дал тебе десять копеек, и ты пошла на базар за кукурузой.

– О! – обрадовалась Вера. – Это я! Это про меня! Я люблю кукурузу!

– Шла ты по дороге, и ехали мимо автобусы, и светило солнышко. Пришла ты на базар, и сразу подошла к тетеньке, которая сидела недалеко от входа. Рядом с ней лежал большой-пребольшой мешок, доверху набитый. Кукуруза пахла так, что у тебя слюнки потекли.

– Да, – говорит Вера, – текут, правда.

– «Сколько стоит?» – спрашиваешь. «Пятнадцать копеек», – отвечает тетенька.

– Мне не хватит, – говорит Вера.

Она тянется к тесту, отщипывает кусочек. И кладет в рот.

– У меня только десять копеек!

– Да. И ты пошла дальше, и у всех спрашивала: сколько стоит кукуруза? И все отвечали, кто скажет «пятнадцать копеек», а кто – «двадцать».

– Да она золотая, что ли!

– Золотая, не золотая, а ты совсем расстроилась. Вот как помнишь когда мы за попугайчиком поехали?

Ох уж этот попугайчик... Как-то раз Вера увидела в гостях клетку с зеленым волнистым попугаем. И ей захотелось такого. Казалось: без этого теперь не будет в жизни счастья. Пусть ей подарят: зеленого, умного, с фиолетовой каемочкой над клювом. Бабушка была категорически против любых животных, птиц в том числе. Но Вера рассказывала каждый день, как попугай будет пить из блюдечка, купаться в раковине и отряхивать перышки, как он будет чирикать и говорить бабушке: «Дай Гоше горошку!». И выходило так, будто попугайчик уже живет с ними вместе, он не обклевал обои, не погрыз цветы – Гоша умный и понятливый, с ним живется гораздо веселее, чем без него. Так что бабушка сдалась и попросила деда отвезти их с Верой на птичий рынок, потому что на Зеленом базаре, который был недалеко от дома, продавали кур и даже козочек, но попугаев – никогда.

Центр города оказался сказочным. Никогда Вера не забудет фонтаны и большие тенистые скверы, здания, как будто сделанные из белого песочного теста – высокие, мощные, но и по-особенному приветливые. Было совсем нестрашно сидеть рядом с такими домами на скамейках, похожих на чугунные рояли, прижавшиеся к асфальту. Никто не прогонял.

И вот, наконец-то он, птичий рынок. За воротами начинались торговые ряды, укрытые белой крышей, как бы слепленной из множества  мраморных луковиц; там, в тени, стояли на столах аквариумы, террариумы и корзинки. Пахло сеном, сыростью и рыбным кормом. А здесь, на свежем воздухе, рядом с высокой зеленой калиткой, расположился высокий таджик в линялых джинсах, продавец попугаев. В большущей клетке, тоже похожей на большущую луковицу, сидел не один какой-нибудь попугай, а целых пять. Вера ждала встречи с зеленым крохой, – желтая головка, сиреневый клюв, – а в клетке испуганно порхали и сталкивались друг с другом голубые, желтые и даже белые птицы.

– Один попугайчик сколько стоит? – строго спросила бабушка таджика.

– Пятьсот рублей! – тот улыбнулся, показав золотой зуб. – Все. Один не продаю.

Бабушка с Верой переглянулись. Вообще-то, им не нужно было пять попугаев. На пятерых бабушкиного терпения не хватило бы. И Вериной любви не хватило бы тоже. Она хотела одного, чтобы отдать ему все свое внимание, все восхищение. У Веры была только одна мягкая игрушка, с которой она засыпала по ночам: белый лохматый заяц. Одна любимая чашка с розой. Один поклонник, – Ринат с третьего этажа. И попугай, питомец, тоже должен был быть один.

– Мне не надо так много, – сказала Вера, глядя на бабушку.

– Пятьсот рублей – ты с ума сошел? – обратилась бабушка к продавцу. – Продай одного. Нам же не в зверинец.

Она очень редко говорила людям «ты», и Вера поежилась. Она тогда не слишком разбиралась в ценах, но знала, что дед покупал свой «Жигуленок» за четырнадцать тысяч рублей. Интересно, сколько попугаев можно купить на четырнадцать тысяч? И вот бывает же, что в машине столько-то лошадиных сил. А сколько в машину поместится  «попугаичьих сил», и сможет ли она летать, если ее силы измерять попугаями?

Бабушка с продавцом не договорились. Никакого попугая они в тот раз не купили. Летний день, который должен был оказаться днем исполнения мечты, стал самым мрачным из всех, что Вера помнила, может, за исключением того раза, когда они с бабушкой и дедом провожали Вериных родителей в аэропорт.

Сердитая, непримиримая бабушка не только не исполнила Верину мечту, но еще и по дороге обидела ее. Наотрез отказалась купить Вере Самую Красивую Заколку, когда они на обратном пути все-таки заехали на Зеленый базар проверить, не завезли ли туда дешевых попугаев. Самая Красивая Заколка (отливала зеленым как перо павлина) тоже стоила слишком дорого, бабушка взяла Вере маленькую коричневую.

– Лучше никакой тогда мне не надо, – бормотала Вера, глядя в окно на вечерние улицы, глотая горячие слезы, – лучше без всякой, чем с некрасивой.

И вот теперь, значит, сказка, и опять какое-то печальное начало: мир полон чудес, а у Веры начального капитала всего десять копеек.

– В общем, – говорит бабушка, – ты уже весь базар обошла. Нет кукурузы за десять копеек, и все тут.

– Как грустно, – Вера от огорчения даже болтать ногами перестала, – мне не везет!

– ...но ты не отчаивалась. Пришла на задний двор базара, знаешь, где шинами торгуют? Гусями, курами. Сыром. 

– Да, знаю.

– Сидит там старый таджик, усы белые, весь важный, пузатый. В тюбетейке. И в таком расшитом синем чапане.

– Так! Что он продает?

– Он продает ковры. Купи, – говорит, –  Вера-чжан, хороший летающий ковер. Будешь летать на нем в Мохинав. Друзей своих будешь катать.

– И полечу в Москву к маме!

Бабушка подняла ком теста, как ребенка, он тут же потянулся вниз, к столешнице, но бабушка была начеку, ухнула его в большую желтую кастрюлю. Накрыла крышкой. Замотала сверху – сначала большим белым платком, потом серым, пуховым.

– Хочу, хочу! – Вера снова заболтала ногами. – Мне очень надо! Сколько стоит ковер!

– Триста мильонов рублей!

– О-о-о-о… Но у меня же только десять копеек! Вот мне дали! – Вера протянула пустую ладошку, сунула ее под нос бабушке: – Мне дали мне только десять копеек! Как я куплю ковер!

– Ну, – сказала бабушка, вытирая руки о полотенце, – это же летающий ковер. Он дорого стоит. А вон, смотри, вон  там, на лоточке – какие красивые ожерелья. Вон как у тети Маши: жемчужное, переливается, ой, какое красивое.

– Сколько стоит? – нахмурилась Вера.

– Тысячу рублей!

– Бабушка, – Вера заглянула бабушке в лицо, – я тебя чем-то обидела?

Бабушка потянулась, открыла холодильник, достала яйца, лук.

– Иди вон к мальчику подойди, вон там сидит, у забора.

– Не хочу. Я домой пойду.

– Подойди, подойди. Вон он зовет тебя: Ве-ра-а!

– Где?

– Вон, машет рукой.

Вера прищуривается. Будто бы видит: улыбчивое лицо, черные глаза. Горло, как у цыпленка, и весь он худой, смуглый.

– Я здесь! Он точно меня зовет?

– Да, вон он в тени. Таджичонок, у забора сидит на земле. Около него на газете разложены горками самые разные семена: желтые, зеленые, черные, красные. И еще росточки деревьев в мешках с землей. Розочки, яблоньки, тюльпаны.

– У него тоже все дорогое?  

– Купи, девочка, что-нибудь, – говорит мальчик. Вот хурма, слива, вот фисташка, боярка. Вот семена бери. Вот роза, можно посадить около дома, даже зимой будут цветки.

– Я бы удовольствием, дорогой мальчик, – говорит Вера, – но я бедная девочка, вот мои десять копеек. Хочешь, возьми их так. Мне все равно ни на что не хватит.

Бабушка кивает, ставит чайник на плиту.

– Мальчик говорит тебе: у меня тут все волшебное, задаром не могу отдать. И роза дорогая, и хурма. Но ты давай свои десять копеек. Одну горошинку черного перца могу тебе продать

– Ладно, – говорит Вера.

Она серьезна, не улыбается, протягивает руку, и бабушка шлепает её по ладошке своей рукой: «отдала».

Только мальчик еще говорит Вере бабушкиным голосом: продать горошинку перца он ей продаст, но есть условие. Перец надо посадить и поливать. Если Вера будет поливать его каждый день, из перчинки вырастет то, чего Вера пожелает.

– Даже лошадь?

Бабушка задумалась.

– Ну... может быть... Просто она будет тогда расти очень долго... Ведь лошадь большая.

– А мама может вырасти? А то мама у нас далеко живет, а так бы у нас была каждый день дома мама.

– Нет, – сказал мальчик, – лошадь или маму не надо выращивать, пожалуйста, а то меня за такое волшебство посадят в тюрьму в Гисар.

Вера испугалась: – Ладно! Я буду поливать. И что-то небольшое загадаю. Несложное, – она повернулась к бабушке, – а он что, получается, волшебник?

Бабушка выключила свистящий чайник, вынула из настенного шкафа хрустальную вазочку с печеньем. Налила чаю себе и Вере.

– Волшебник, конечно. Не сомневайся.

– А он почему мне помогает?

– Нипочему, он просто собирает урожай с грядки своего дедушки – там, под горой, – и продает на базаре.  

– Он мог бы вырастить себе дворец, – говорит Вера. – Или ковер-самолет.

– Мог бы, – говорит бабушка. – Но он не хочет. Он выращивает волшебные фрукты. Он всем доволен, не переживай. Ему нравится носить старый халат и жить с дедушкой под высокой горой.

– Ладно, – торопится Вера, – я прячу в кармане перечное зернышко, прибегаю домой, там ты, ты говоришь: «Привет, что ты так долго? Хочешь есть?» – а я говорю: «Нет!» – и бегу сажать зернышко.

Она немного подумала.

– А что мне выращивать?

– Ну а чего тебе хочется? Кроме лошади. 

– Вообще, я хотела кукурузу, – Вера трогает пальцем губу, – но это же волшебное семечко. Можно что угодно вырастить.

– Куклу? – подсказывает бабушка. – Или, может, попугайчика...

– Нет! – Вера машет руками.  – Нет надо попугайчика. Знаешь, что? Я посажу его и буду поливать. А растет пускай само. Пускай будет сюрприз.

Бабушка соглашается: – Это хорошо. Но тогда ты придумай конец сказки сама. Расскажешь потом. Что же, все-таки, выросло.

Бабушка встает, трет поясницу, смотрит на часы. Скоро дедушка приедет на обед, а пирог еще даже не в духовке.

– Дай мне что-нибудь, – просит Вера. – Как будто чтобы семечко.

Бабушка снова открывает шкаф; позвякивают, постукивают друг о друга боками пузатые банки. Прижав одну к груди, бабушка отдергивает крышку.

– Чпхи!

– Ну вот. Вот на, посади. Настоящий перец-горошек. Свежее семечко. Может, даже и прорастет. Только руки потом помой, а то глаза потрешь – и щипать будет.

Вера сжимает в кулаке перчинку и уходит в свою комнату. Прячет семечко в нагрудный карман платья. Трогает игрушки, сидящие на детском стульчике в углу, переставляет бумажных балерин, занявших книжную полку над письменным столом. Когда-то в этой комнате жила Верина мама – вместе с сестрой, тетей Веры. Обе они сейчас живут в Москве, как и Верин папа, работают на заводе Елочной игрушки. А их старые куклы остались здесь. И пластинки. Вера играет с куклами, спит на маминой кровати. Слушает пластинки со сказками; слушает Аллу Пугачеву, Моден токинг и Майкла Джексона.  Но сейчас комната кажется ей какой-то сонной. Незнакомой и пустой. И Вере совсем не хочется играть с куклами.

Она подходит к окошку и отодвигает тюль. На подоконнике стоит два горшка: один с замшевой, бледной фиалкой и еще один – с грубым кактусом, ощетинившимся длиннющими иголками. Вера вынимает горошинку перца из кармана и подкладывает ее под толстенькие листья фиалки, вдавливает в мокрую землю. Пускай перчинка полежит здесь. Потом Вера разыщет под раковиной подходящий горшок и перчинку пересадит.

И будет ждать, что из нее вырастет.

Ведь, как бы там ни было, семечко исполняет желания. Из него можно вырастить черную лошадь с белой звездой во лбу – если каждый день поливать. Или абонемент в бассейн. Или фату невесты, – тоже редкая вещь. Или мраморную фигурку собачки, которую Вера как-то раз присмотрела на полочке у бабы Маши, когда они с бабушкой ходили в гости. Баба Маша, золотисто-кудрявая, вся какая-то «творожная», точно знала, что Вера полюбила собачку, но не то что не подарила статуэтку, а даже не дала подержать.

Неисполненные желания копились, от них все сильнее пекло в груди; Вера и не знала  раньше, что желает так многого. Разболелась голова. Чем больше Вера рассматривала свои желания, тем становилось яснее: мечты были важны все вместе, скопом, а, когда Вера взвешивала каждую в отдельности, мечта делалась совсем пустяковой, не стоящей того, чтобы тратить на нее чудо.  

Вера томилась. Обычно куклы оживали, стоило ей войти в комнату и закрыть дверь. Карандаши, рассыпанные на столе, прыгали в руку, листки альбома заполнялись принцессами, невестами и бабками-ежками. Но сегодня не оживало ничего. Куклы и рисунки ждали: что Вера решит насчет семечка? Они не понимали, что такое «сюрприз», и как можно ждать дни и даже недели непонятно какого чуда.

Этой ночью Вера не пошла спать к бабушке с дедом, она осталась в комнате, включила ночник в виде большой круглой Луны. Зайка, который всегда обнимал ее перед сном, казался колючим комком, набитым опилками, и Вера сбросила его на пол. Уткнулась лицом в подушку.  

Ей не хотелось спать; не хотелось придумывать, какая у нее будет первая учительница. Или как Ринат пригласит ее когда-нибудь в кино.

Вера повернулась на живот, чтобы посмотреть – не вылупится ли из темноты страшный толстяк в пальто, так напугавший ее зимой; не станет ли крутить Снежана, тетина кукла, головой, как иногда делала раньше. Но ничего не происходило. Комната, очевидно, решила умереть. И все из-за того, что в мыслях Веры только и было, что горошина перчинки и мучительный вопрос: какое волшебное желание надо непременно исполнить?

Вера опустила ноги на ковер, встала. Подошла к проигрывателю, наощупь вытащила пластинку, поставила на круг. Опустила иглу, нажала на кнопку. Она ждала какой-нибудь сказки, вроде «Черного быка Норроуэйского», да и «Золотой ключик» подошел бы. Но маленькую комнату окатили бравурные звуки оркестра Поля Мориа. Эта была мелодия из передачи «В мире животных», и, когда Вера слушала ее раньше, по стенам комнаты мельками тени танцующих страусов, скакали обезьяны  и раскачивались на лианах.  Сейчас стены были темны.

Вера бросила взгляд на стульчик с куклами – неподвижны, – и направилась к подоконнику.

Конечно. Надо было сразу так сделать. Она приподняла нижние листья фиалки, подушечка указательного пальца пальца нащупала перчинку. Но, стоило надавить посильнее, и перчинка рассыпалась, превратилась в мягкий земляной комок. Веру обдало ужасом: похоже, она перчинку утопила слишком глубоко. Как теперь найти?

Вера снова оглянулась на кукол. На лежащего на ковре зайца. Сгребла горсть земли из-под фиалковых корней и забросила в рот. И еще горсть, и еще. Попробовала проглотить. Закашлялась. Оглянулась на кукол. Они ждали. И Вера тоже стискивала зубы, ждала. Если она съела волшебную перчинку – теперь и сама будет хоть чуть-чуть волшебная. Снова! Как раньше. До того, как взяла десять копеек и пошла на базар покупать то, что за деньги, скорее всего, купить вообще невозможно.

Надо жевать, решила Вера. Если она все-таки съела перчинку, во рту будет жечься. Она жевала. На зубах скрипел песок, земля, пахнущая подвалом, черная даже на вкус, булькала во рту. Но ничего не жглось.

Вера отдернула штору, захватила еще земли, снова бросила в рот, но земля уже не помещалась.

В коридоре вспыхнул свет. В дверях показалась бабушка в своей длиннющей сорочке.

– Что у тебя? День с ночью перепутала?

Гремели железные скрипки. В уголках Вериного рта пузырилась земляная слюна. Она молчала, боясь, что, стоит ей открыть рот, и вся пресная, неволшебная земля выльется на чистый ковер.

Бабушка дернула Веру за руку, утянула в ванную. Там все было голубое, по кафельным стенам плясали морские коньки и красные рыбки – их давным-давно нарисовала Верина тетя.

– Бабулечка, я нарушила! – прорыдала Вера, когда ей удалось отплеваться от земли. – Мы договорились, что я буду растить! А я решила съесть! И потеряла!

Бабушка молчала. Она заставила Веру прополоскать рот из стакана, выдавила завиток пасты на желтую зубную щетку: на. К черным разводам на поверхности раковины прибавились пенные белые, пахнущие мятой.

– Тьфу, тьфу! Бабулечка, не горит! Не горит совсем! Дай мне другую перчинку!

Бабушка держала Веру за плечи, та тряслась от плача и отворачивалась.

– Что у тебя не горит?

Вера сказала, что перчинка совсем потерялась в горшке. А Вера хотела съесть ее, чтобы ничего ни у кого не просить, а самой стать волшебной. Куклы обиделись и не играют с ней. Теперь Вера даже еще хуже, еще скучнее, чем раньше.

– А я бы не догадалась, – задумчиво сказала бабушка, промакивая умытое Верино лицо полосатым полотенцем.

– Что бы ты не догадалась?

– Съесть волшебное семечко. Ты его проглотила, – бабушка показала, как подносит ко рту ладонь и глотает: – Ам! – оно и проскочило. Ты даже не заметила. Поэтому не жжется.

– Да?

– Да. Ну, как жвачку, которую тебе Ринат приносил. Помнишь? Ам – и нету.

Вера помнила, как одним махом проглотила подарочную импортную жвачку, даже вкуса почувствовать не успела.  Она немного успокоилась, шмыгнула носом, посмотрела в маленькое зеркало, стоящее на раковине: челка до бровей, черные глаза, лицо как у мартышки, но, вроде, довольно честное. Довольно доброе лицо. Может, и правда, небольшой грех, что перец съела.

– Интересно, – сказала бабушка, отводя челку с Вериного лба, наблюдая, как густая шторка рассыпчато ложится обратно.

– Что интересно? – Вера пробует улыбнуться, но подбородок дрожит.

– Интересно, –  говорит бабушка, – что из тебя теперь вырастет.

Когда Вера возвращается в комнату, музыка уже не играет, игла поднялась, проигрыватель тихонько шипит. Обе куклы, Лера и Снежана, повернули к ней головы. Вера знает, что Снежана осуждает ее за поедание волшебной перчинки, но Лера – одобряет, потому что Лера – бедовая.

На высоком стуле за письменным столом сидит толстяк в пальто. Его бесформенная голова, похожая на старую подушку, поворачивается с шорохом, он следит за тем, как Вера поднимает с ковра обиженного зайца.

– Ну что ты. Ну что ты губки поджал? Ну, у кого мокрый носик? Сердишься на меня... А хочешь я тебе листик сорву?

Уже во сне, покачиваясь на спине высоченной черной лошади, цокающей копытами по бульвару Путовского, – и заяц сидел спереди, – Вера почувствовала, как солнечный свет греет ее плечи, просвечивает все ее мысли и смывает с души жгучие желания, которые так измучали ее за день. Было хорошо ехать по городу и ни о чем не мечтать, а только смотреть по сторонам. Вдыхать запах шашлыка из кафе, слышать, как хлопают посередине пруда рукастые водяные мельницы и придерживать рукой беспокойного зайца, чтоб не выскочил на дорогу.