Что такое деньги? Часть VI. Экономика человеков.
Когда мы перечисляли вид товарных денег, то сознательно упустили один из них, невероятно важный, наверное, вообще самый важный в принципе. Его нужно рассмотреть отдельно, т.к. этот товар – человек. Речь идет не только о вульгарной купле-продаже рабов. Речь идет также о долгах крови, долгах чести, трудовой повинности и многих других ситуациях, в которых у людей возникала великая проблема. Как измерить неизмеримое. Сколько стоит человеческая жизнь? Очевидно, что этот вопрос решался по-разному, в зависимости от того, в каком типе экономических отношений мы находимся. Здесь точно также можно рассмотреть три ситуации: что делать, если возникла нужда оценить соплеменника, родственника и друга; человека из удаленного племени, вырванного из своей социальной сети; что делать, когда оценить (и приспособить к делу) нужно тысячи самых разных людей. Три формации: коммунизм, обмен и иерархия могут обработать эти случаи, но по-разному.
Когда речь идет о общине, самым ценным в ней являются человеческие связи и отношения. Логично, что если люди в ней тщательно заботятся о том, что бы не поломать их и не превратить в иерархию, то заботится о том, что бы не превратить дочь или соседа в товар они будут еще тщательнее. В результате базовой аксиомой коммунистической экономики общины является факт бесценности человеческой жизни. Человеческая жизнь может быть обменена только на человеческую жизнь, но когда возникает необходимость в таком обмене? Ситуаций может быть две. Во-первых, это кровная месть: жизнь за жизнь. Во-вторых, это отдать жизнь своего ребенка другому человеку – то есть, свадьба. Условно пострадавшими тут признаются родители невесты, т.к. она, как правило, изымается из родной семьи и уходит в чужую. Распространенным решением этой проблем является матрилинейное наследование: жизнь невесты выкупается в долг ее будущих детей, которые уйдут в семью бабушки и дедушки по женской линии, компенсируя, тем самым, условную потерю ими своей дочери. Все что связано с уменьшением или увеличением количества жизней у себя в деревне коммунистическая община воспринимает предельно серьезно, именно поэтому убийство, свадьба и рождение ребенка являются тремя важнейшими событиями – каждый раз что-то происходит с правом собственности на человека.
Не стоит забывать и о вещи, тесно связанной с жизнью и не менее важной – репутации. Ее трудно заработать, нелегко поддерживать, но просто потерять и во все времена репутация была связана с идеей личной свободы, в том числе, правом суверенно распоряжаться собой, своими домашними (если они дети и да, увы, зачастую женщины, т.к. м уже упоминали, что женщина, рожающая новых людей – чрезвычайно ценный ресурс) и своим имуществом. Право это передавалось, зачастую, посредством насилия и всегда было связано с тем, что кто-то потерял принадлежащее ему имущество или даже само право распоряжаться своей жизнью. Поскольку традиционные общины вовсе не горят желанием погрязнуть в грабеже, изнасилованиях и убийствах, внутри нашей базовой коммунистической единицы приходилось придумывать какие-то механизмы разрешения конфликтных ситуаций с точки зрения чести и прав. Сосед мог спокойно дать соседу поросенка (если у него их несколько, а у соседа – ни одного), зная, что тот, в свой черед, вернет ему, допустим, несколько куриц, если возникнет потребность, но что делать в неизбежных ситуациях, когда кто-то присвоил чужое без разрешения, испортил его или иным образом покусился на суверенитет соседа?
В простых ситуациях, не затрагивающих жизнь и здоровье, а лишь имущественные проблемы, утраченное нужно было возместить, община следила за этим строго и вот тут пригождались символические деньги, не имеющие реальной практической пользы, но служащие мерой возмещения. Сложно решить, сколько куриц нужно отдать, если сосед взял твое копье без спросу и сломал его или не удержался от греха, залез в твой погреб и выхлестал бочонок твоего эля. Именно поэтому в такого рода обществах всегда параллельно с экономикой дара развивалась экономика оценки. Точная оценка имела и важный психологический аспект. Когда друзья угощали друг друга пивом, никто не считал, кто сколько галлонов выдул, как мы уже говорили, наличие микро-долгов и обязательств было важнейшей частью социального клея. Совсем другое дело, когда свинья Ивана разорила огород Петра, а тот погнался за ней, запнулся за мотыгу и лишился полпальца. В таких случаях люди крайне склонны быть мстительными и мелочными, отчаянно торгуясь на деревенском сходе о справедливом возмещении, до последней копейки.
Долгие годы не только экономисты, но и, к стыду своему, нумизматы и исследователи денег игнорировали все, что не подпадало под определение монеты: ракушки, перья, бусы, медные браслеты, латунные трубки и т.п. предметы, которые тысячелетиями служили людям что бы проводить символические оценки. Плотину прорвали лишь публикации профессора нумизматики Кембриджа и одного из самых известных исследователей денег Филипа Грирсона (Philip Grierson), имевшего также впечатляющую коллекцию монет. Грирсон, специализирующийся на денежном обращении Темных веков (одна из самых сложных тем в европейской нумизматике) увлекся по ходу работы «Варварскими правдами», которые в VII–VIII вв массово составляли германские народы — готы, фризы, франки и другие; позднее подобные «Правды» появились повсюду от Руси до Ирландии. Почти во всех германских «Правдах» пени указывались в римской монете; штрафы за воровство, например, почти всегда сопровождаются требованием, чтобы вор не только вернул украденную собственность, но и выплатил упущенную ренту (или, в случае кражи денег, проценты) за тот срок, на протяжении которого он ею владел. Напомним, что римская монета в те годы и на тех территориях уже практически не обращалась, тем более, централизованно, никаких товарно-денежных рынков в духе Средневековья еще не существовало и люди жили традиционными общинами.
Уцелевшие же римские монеты, часто затертые за столетия использования до неузнаваемости, выполняли роль именно денег чести и универсального способа соотносить вину и наказание, а не служили привычным нам (и римлянам) средством покупок. С этой точки зрения они были похожи на любые другие символические деньги, применяемые африканцами, американскими индейцами и народами Юго-Восточной Азии с той же целью. Судебники, которые м находим у народов, избежавших римского господства – от Руси до Уэльса и Скандинавии еще более показательны. Наивысшего расцвета они достигли у кельтов, особенно в Ирландии, где ученые мужи с удовольствием посвящали время мельчайшим деталям точного вычисления воздаяния и компенсации за любые косяки, настолько подробным и местами крючкотворным, что позавидовали бы иные раввины. На полном серьезе ими велись диспуты в духе следует ли вычесть стоимость пчелы, которая улетела из улья соседа и укусила другого соседа, из возмещения за укус, если сосед прибил пчелу и это еще не самый замороченный случай. К чести кельты относились смертельно серьезно (да, впрочем, и многие народы) и тщательно отслеживали и оценивали любой понесенный ей ущерб. Не случайно особую касту среди них составляли скальды, которые могли как мастерски нанести оскорбление словом, так и этим же словом восславить. В валлийских законах для выражения размеров компенсации использовался прежде всего скот, а в ирландских — скот или крепостные (кумалы); и в том и в другом случае также широко использовались драгоценные металлы. В русских «Правдах» эту роль выполняли серебро и, часто, меха, от куньих до беличьих в зависимости от характера штрафа.
Раздел II Салической правды посвящен краже свиней, раздел III — краже рогатых животных, раздел IV — овец, раздел V — коз, раздел VI — собак, и всякий раз тщательно указывается разница между животными различного возраста и пола. Как мы видим, система была сложной и комплексной, там, где пострадавший понес материальный ущерб – возмещение должно было быть материально эквивалентным и потому «Правды» всегда содержали доскональную символическую оценку имущества (буквально от пчелы до полена). Что бы можно было точно установить, сколько, например, беличьих шкур должен отдать охотник, случайно пристреливший козу соседа, стоимость и шкурки и козы должна быть символически исчислена в старых монетах, мерах серебра, бусах и тому подобных вещах. Ракушки, кстати, так хорошо играли роль доступных символических денег, что находки каури случаются даже на Руси. Вообще говоря, символические деньги чести должны были удовлетворять совсем иным критериям, нежели товарные. С одной стороны они не должны были быть совсем уж экстремально редкими, с другой – они не имели практической пользы (что подчеркивало их статус не товара, но мерила, как условный эталон метра из Парижской палаты), были симпатичными на вид и приятными в обращении и сложно подделываемыми. Всем этим критериям удовлетворяли не только старые серебряные монеты, затертые до блеска, но и разнообразные нечастые, забавные штуки, типа экзотических перьев, разноцветных стеклянных шариков и т.п. При этом это вовсе не означает, что люди не выплачивали виру товарными деньгами, наоборот, в качестве таковых использовались меха, ткани, скот и даже рабы. Но символические деньги играли важную вспомогательную роль в подсчетах штрафов практически повсеместно.
От более простых вещей перейдем к более сложным, как в общине оценивали не предметы, а саму жизнь? Здесь у символических денег тоже была важнейшая роль и пионером в ее раскрытии стал Филипп Роспабе (Philippe Rospabé) французский экономист, понявший бесперспективность своей работы и переквалифицировавшийся в антрополога. Классические смитсонианцы, преимущественно из Британии и США проигнорировали его революционную книгу 1995 г. «La dette de vie: Aux origines de la monnaie sauvage» настолько, что не существует даже ее английского перевода, тем не менее, среди антропологов работы Роспабе нашли куда более сердечный прием. До него исследователи логически продолжали цепочку, которую мы сформулировали выше. Есть урон чести, нанесенный через порчу имущества, оно оценивается в символических деньгах и через это подбирается компенсация. В том же случае, когда урон нанесен телу – вира выплачивается либо натуральным способом (закон талиона, кровная месть и т.п.) либо, если мы не хотим превращать нашу уютную деревню в побоище – собственно, символическими деньгами. Главная заслуга Роспабе в том, что, исследовав первобытные общинные экономики, он перевернул все с ног на голову (хотя, скорее, наоборот – поставил на место) и предположил, что символические деньги чести вообще не использовались для выплаты каких-либо телесных долгов, а служили признанием того факта, что есть долги, которые выплатить нельзя.
К проблеме он зашел через исследование старейшего обычая калыма – выкупа невесты. Символические деньги тысячи лет по всему миру синхронно и независимо во всех общинах чаще всего применялись для организации свадеб (которые, как мы теперь знаем, тоже проходят по категории сделок с жизнью человека). Семья жениха собирала традиционный выкуп из предметов, применяемых как символические деньги в данной области: от бус до перьев и ракушек и европейцы, столкнувшиеся с таким обычаем, восприняли его как примитивную покупку жены. Иронично, что Лига Наций даже в 1926 г. инициировала обсуждение вопроса, не стоит ли запретить калым на подмандатных территориях, как пережиток рабства, но ситуацию спасли антропологи. Они пояснили, что процедура выкупа радикально отличается от покупки имущества, как минимум тем, что если вы приобрели сандалии или вола – ваша ответственность за них односторонняя. В случае жены же, она несет аналогичную ответственность за мужа, а подлинное значение платежа касается статуса детей женщины: если муж что-то и покупает, так это право называть ее отпрысков своими.
Это особенно четко видно на примере Африки, например, в Центральной Нигерии проживает народность тив, которая, как и прочие племена, верит, что жизнь может быть оплачена только жизнью. Тив верят, что идеальный брак – это обмен сестрами: женщина за женщину. Разумеется, на основе этого была очень быстро построена сложнейшая экономика женщин. В том случае, когда я отдаю сестру за кого-то, я могу не пожелать взять его сестру в ответ, например, у меня уже есть жена или она мне просто не нравится или ей еще три годика. В таком случае она достается мне виртуально и я становлюсь ее опекуном, имея право, в свой черед, передать ее однажды в жены какому-нибудь мужчине, сестра которого мне понравилась. Предвидя множество возмущения со стороны женщин следует отметить, что да, к сожалению, это весьма патриархальная схема, хотя она не значит, что женщины тут вообще ничего не решали. Опекун не был ее хозяином в рабском смысле слова и если женщине не нравилась возникшая вокруг нее ситуация в родной деревне – легитимным выходом было уйти в другую и освободится от обязательств перед своей общиной. Разумеется и тут было много нюансов и уточнений, но если их все перечислять – придется писать книгу по обычаям тив, а они и без того есть.
Был также и другой способ, если не было желания заморачиваться с опекунством или под рукой не было ни сестры, ни подходящей опекаемой. Можно было выкупить жену за связку латунных трубок, игравших роль символических денег. Трубками могли владеть только мужчины и они никогда не применялись для покупки обычных вещей на рынке (обмен обычными товарами, как раз, весь контролировался женщинами тив, вообще женщины почти у всех народов отвечали за распределение деревенского имущества, вспомним матриархов ирокезов). На латунные трубки можно было купить только вещи, не имеющие сравнительной цены, например, услуги колдуна или жену. Трубок требовалось много: заплатить родителям перед символическим «похищением», потом еще раз уже после него, потом заплатить опекуну (причем от родителей можно было избавиться двукратным платежом, а от опекуна – нет, т.к. мы уже говорили что именно покупкой в чистом виде это не являлось – полное право на человека не могло быть передано ни в обмен ни на что, так что платить ему приходилось пожизненно, так сказать «за аренду»). Еще нужно было заплатить и за право признания детей от этой женщины своими.
Роспабе предположил, что народность тив просто прямолинейно выражает логику, которая у всех народов и без того лежит в основе свадебного выкупа. Это можно назвать не оплатой, а скорее публичным подтверждением и признанием долга за жизнь, что, в свою очередь, объясняет, почему тот же самый вид денег, при помощи которого устраивались браки, использовался и для уплаты выкупа за кровь. Даже примитивные племена в массе своей вовсе не состоят из идиотов и никто не считает, что убийство, совершенное ради мести, как-то возместит страдания уже покойной жертвы, тем более, все понимают, что прежде всего, надо спасти общину от неконтролируемого насилия. Хотя гнев на убийцу тоже совершенно очевиден и не пройдет так просто, потому у всех культур были специальные люди - «переговорщики», к которым можно было обратится за решением проблемы. Обладая большим авторитетом, пониманием психологии, терпением и умением убеждать, они принимали гнев на себя, выслушивали пострадавшую сторону и осторожно подталкивали ее к примирению с убийцей. Полного мира, разумеется, обычно никогда не достигалось, да и не могло, стороны продолжали избегать друг друга, возможно всю оставшуюся жизнь, но внесение виры, исчисленной символическими деньгами, констатировало признание вины и покаяние и позволяло сохранить мир внутри общины. Тем более, вира обычно была колоссально, чудовищно велика и на ее сбор могли уйти годы, что служило зримым выражением раскаяния убийцы. Аналогично поступали и ирокезы, по описаниям Моргана имевшие продвинутых переговорщиков, оперативно прилагавших серьезные усилия, что бы не скатить ситуацию в резню. Символическими деньгами тут служили знаменитые вампумы: большие и долго и сложно собираемые пояса с рисунками, образованными трубчатыми ракушками (в годы господства белых – стеклянными бусинками). У ирокезов также существовали сложные схемы, предписывавшие, сколько метров и какого вампума нужно было выплачивать в зависимости от статуса жертвы и характера преступления.
В Ирландии Темных веков ситуация мало чем отличалась от Африки. В Ирландии нет минеральных богатств, поэтому ирландские короли могли покупать заморские предметы роскоши в основном в обмен на два главных экспортных товара страны — скот и людей. Ирландские корабли вообще часто совершали набеги на берега Англии, а после 800 г. викинги вывезли тысячи рабов, превратив Дублин в крупнейший невольничий рынок Европы. Стандартной единицей исчисления виры здесь были кумалы – молодые рабыни, однако, исчисленная в них стоимость могла быть выплачена (и чаще всего выплачивалась) скотом, серебряными изделиями типа кубков и брошей, а в случае незначительного проступка – просто мешками овса или ячменя. Например, цена чести короля составляла семь кумал, столько же давали за оскорбление епископа или знаменитого скальда. Поскольку (все источники спешат это уточнить) обычно рабынями не расплачивались, то это означало, что, если кто-то наносил оскорбление достоинству такого человека, он должен был заплатить двадцать одну молочную корову или двадцать одну унцию серебра.
Цена чести зажиточного крестьянина равнялась двум коровам с половиной; такая же цена была у мелкого феодала, но ему еще доплачивали по полкоровы за каждого из его свободных слуг (а поскольку феодалом считался имеющий от 5 слуг, то за оскорбление он получал в общей сложности пять коров). За убийство штрафы удваивались, так как надо было выплатить и цену крови и цену чести. Кажется, что небольшое стадо коров — это немного за целого короля, но королей в Ирландии в те годы было около двухсот и почти у всех было всего 1000-2000 подданных. Цена чести для королей провинций, чей статус был выше, составляла 14 кумал. Теоретически был еще король в Таре, который правил всей Ирландией, но этот трон часто пустовал или права на него оспаривались. Цена чести уэльских королей была намного выше. Хивел II Добрый (Hywel II Dda ap Cadell), уэльский король, впервые в полном объеме кодифицировавший валлийское право в «Cyfraith Hywel Dda», кодексе, созданном около 940 г. постановил, например, что любой, кто прольет кровь аббата монастыря должен не только уплатить 7 фунтов (дикую сумму), но и одна из его родственниц должна стать прачкой в монастыре, что послужит унижению семьи преступника. Прачки находились в самом низу иерархии слуг, это была очень тяжелая и грязная работа, кроме того, по кодексу Хивела монастырь забирал ее пожизненно. Фактически, это было рабство во всем, кроме названия. Интересно, что Хивела назвали Добрым, т.к. его законы были весьма гуманны по тем временам, а действовали они вплоть до XVI в. до правовых реформ Генриха VIII.
Возвращаясь к свадебным обычаям перейдем к самому неприятному из них. Если у мужчины не было ни сестры, ни опекаемой, ни должного количества символических денег всегда оставался еще один способ обзавестись женой. Взять рабыню, захваченную в набеге, причем ее уже можно было просто купить у того, кто ее захватил. Здесь мы переходим от коммунизма общины (в которой крайне важно сохранять уважительное добрососедство) к отношениям рационального однократного обмена, практикуемым с чужаками. Если человек был насильственно вырван из своей общины – он социально умирал, связи разрывались, заступиться за него было некому. Человек превращался в товар, именно поэтому рабынь можно было покупать и продавать. У народа тив, как, впрочем, почти везде в Африке до прихода белых, рабство рассматривалось не в колониальном смысле, так что судьба несчастной девушки была не настолько кошмарна, как можно было бы предположить по ее изначальному статусу. Фактически, единственный момент когда он проявлялся прямо и откровенно – факт покупки, после чего она становилась самой обыкновенной женой, входила в новое племя, обрастала социальными связями и с ней обращались точно также, как со своими женщинами. Торговать рабами африканцы могли (и делали это и ходили в набеги на далекие племена), но в очень ограниченных масштабах. В конце концов, если сильно достать какое-то племя набегами и дурным обращением с их женщинами – начнется полноценная война, а все разумные люди старались избегать эскалации конфликтов. Это, конечно, не значит что их не было, Африка знает и войны и погромы, но большая их часть произошла уже после прибытия белых, которые не просто изменили правила игры, а скинули со стола доску и разбили ее.
Увы, недоказуемое, одно ощущение преследует работающих с Африкой антропологов. Ограничение насилия и работорговли могло быть навязано не только естественным пониманием, что серьезные войны никому не нужны (а в Африке земли всегда было на порядки больше, чем людей, смертность была высока, путешествия крайне затруднены, так что в таких условиях жизнь человека и мир с соседями ценились высоко). Оно могло проистекать и из понимания, что само допущение того, что при каких-то обстоятельствах человек может стать, пусть и ограниченно, товаром, потенциально смертельно опасно и может привести к кошмарным последствиям, так что злоупотреблять им не надо. Как мы уже понимаем, именно это и произошло. Когда между собой столкнулись цивилизации экономики иерархии и товарных денег и цивилизации экономики дара и символических денег буквально сразу же был найден эксплойт, сломавший всю систему.
Таким образом, мы видим, что в общинной экономике дара, формации, которую мы назвали коммунистической, жизнь человека бесценна и может быть обменяна лишь на другую жизнь. Это порождает, иногда, дивные системы, типа экономики опекунов у тив. В этих же системах есть не-товарные деньги, но применяются они не для торговли, а как удобная единица измерения того, что измерить нельзя: долгов крови, выкупов, штрафов за поруганную честь и т.п. Если в «Варварских Правдах» цена коровы была указана, условно, в 5 римских серебряных монет, это вовсе не значит, что ее можно было купить на деревенском рынке за ту же цену. Это значит, что вместо рабыни, условной ценой в 10 монет, в качестве виры принималось 2 коровы. Экономика же обмена, практикуемая с дальними, а не ближними, обрабатывала человеческие сделки как обычно: раба, насильно вырванного из своего социума, уже можно было буквально сменять на 20 мешков овса или серебряный кубок. Товарные экономики развитых государств Бронзового века с их иерархией довели эту идею до логического завершения, через концепт пожизненного долга государству. Поэтому должника в них можно было продать в рабство (откуда их периодически отпускали добрые цари), а жрецы и властители могли щедро и бесплатно черпать трудодни у своих подданных.
Как сказал великий Уильям Гибсон «будущее уже наступило, просто оно неравномерно распределено». Экономики товарных денег и общинные экономики дара и обменов существовали параллельно и вместе и никуда не исчезали, более того, те же инки имели систему, отчасти схожую с Египтом, а майя и ацтеки – с Шумером, после того, как с момента краха этих цивилизаций прошло 3000 лет, причем построили их совершенно независимо. При этом все эти народы, начиная от Шан в Китае 1500 г. до н.э. и заканчивая инками в Америке 500 г. н.э. знали и драгоценные металлы, только вот в качестве наличных денег они их не использовали. Все запасы золота и серебра фактически были сакральной и символической валютой, в огромных количествах скапливаясь в храмах и дворцах и не практически не перемещаясь на протяжении более тысячи лет.
В месопотамской товарной экономике зерно было мерилом всего и его масса составляла базовую единицу веса: še, пригоршня же зерна (около 180 шт) давала šiqlu. С учетом того, что эта единица использовалась на протяжении нескольких тысяч лет на огромных территориях, вес ее, очевидно, слегка гулял, составляя диапазон около 8-12 грамм. Сикль серебра такого веса был символической шумерской валютой – в нем исчисляли долги, штрафы и налоги, но в обороте серебра практически не было, его применяли как абстрактный эталон. Храмовые батраки получали зарплату в зерне, обычно 60 sila ячменя в месяц, где сила – один паек (примерно 600 грамм или около литра по объему, итого, в англосаксонской системе мер, месячная шумерская зарплата составляла условный бушель зерна). Шумеры легко могли наладить выпуск стандартных слитков с клеймом храма, считай, монет, но не видели в этом никакой необходимости. Хоть налоги и исчисляли в стандартных серебряных мерах, принимали их вообще в чем угодно: зерне, козах, досках, лазурите и т.п. Храмы и дворцы были крупными промышленными центрами и могли найти применение почти всему. Рыночные цены тоже выставлялись в серебряных единицах, но фактически 99% сделок велось в долг. Обычные люди, приобретая, например, обед в шумерском варианте трактира, просто записывали его на себя, а рассчитывались с долгами массово и единовременно в период сбора урожая (причем зерном, а не серебром, вряд ли крестьянин вообще за всю свою жизнь мог подержать в руках живой сикль).
Инки, имея крайне развитое государство, вплоть до прихода конкистадоров жили практически при коммунизме. Суровость Анд: террасное земледелие, ирригация, разные зоны высоты для разных культур (картофель, кукуруза, киноа и др.) привели к тому, что основной единицей стоимости для них был труд – мита (mit’a), как коллективная повинность граждан. Имелось и централизованное распределение: государство собирало излишки, хранило их в складах (qollqas) и перераспределяло по нуждам. В итоге у инков не было формальной денежной системы в привычном значении: ни монет ни вообще каких-либо стандартных средств обмена. Обмен реализовывали через, говоря современным языком, трудодни, а также дары, услуги и прочие формы обязательств. Некоторые товары важнейшего практического значения (одежда из шерсти альпаки) или религиозно-декоративного (золото, украшения) имели большое значение, но не как валюта в современном смысле. Вместо денежного налога граждане выполняли трудовые обязательства: строительство дорог, террас, ферм, военная служба, а государство в ответ обеспечивало их семьи и их самих пищей, одеждой, средствами производства; также обеспечивала регионы, пострадавшие от неурожаев, через запасы. Локальные обмены и ремёсла существовали, но крупномасштабной коммерческой системы с рынками и денежными средствами не было. Заодно, что шокировало испанцев, не было и понятия частной собственности, только скромные личные пожитки, двери не запирались, воровства, как системы, тоже практически не было по элементарной причине: в экономике трудодней и распределения воровать банально нечего
В золоте при том недостатка у инков не было, но оно считалось сакральным декоративным металлом и использовалось для посуды, украшений, храмовых изразцов и т.п. и не участвовало в каком-либо денежном обращении или тезаврации. О размере их богатства говорит знаменитый Выкуп Атауальпы – количество драгоценного металла, которые конкистадоры потребовали за жизнь Инки. По современным оценкам он составил примерно 6 тонн золота (в 14 раз больше всего ежегодного поступления золота из Африки в Испанию на тот момент) и 12 тонн серебра, набранного по всей империи, преимущественно, их дворцов и храмов – крупнейшая военная добыча, когда-либо полученная. Если пересчитывать по ценам драгметаллов то сумма получается не такой и безумной – примерно $480 млн. сейчас, но если учесть покупательную способность дуката в Европе 1530 года, то эта сумма соответствует сейчас примерно $3-4 млрд.: с одного заложника был взят выкуп, соответствующий среднему бюджету небольшой европейской страны в настоящее время. Даже доли этих сокровищ хватило Карлу V для ведения Итальянских войн. Аналогом такого распечатывания сокровищ Старого Света послужили походы Александра Македонского. Он точно также провел массовую детезаврацию старых храмовых сокровищ, раскулачив одних только Ахеменидов примерно на 5000 тонн серебра и точно также, как и Карл V, обратил их в наличность – средиземноморские рынки утонули в свежих монетах с профилем великого завоевателя.
Итак, мы убедились, что смитсонианцы ошибались, они игнорировали массу подлинных фактов, но заменяли их какими-то байками. Экономики Древнего мира работали совсем не так, а кое где они работали совсем не так и вплоть до Нового времени (некоторые племена же, живущие по общинной экономике дара и символических денег также, как их предки 5000 лет назад, выжили до XX в. и были описаны еще антропологами 1920- 1960 гг). Более того, сама безналичная кредитная экономика товарных денег тоже никуда не пропадала, на ней стояли и флорентийские банки XIII в. и треугольная работорговля XVIII в. Единственное, что добавилось к системе примерно одновременно во всех великих цивилизациях древности около 600 г. до н. э. – это наличность современного типа, то есть монеты. Финальный вопрос – отчего именно они, отчего именно тогда и отчего они периодически пропадали снова?