Что такое деньги? Часть V. Дар, обмен и налоги.
Гребер выделяет три формы экономических взаимодействий в социуме. Зародились они примерно одновременно и занимали различные ниши, существуя параллельно до сих пор. Классификация их очень проста: по количеству и степени близости участников. На первом месте идет небольшая община – типичное племя или деревня где все друг другу родственники или тесные знакомые. Такие общины существуют до сих пор и это не только африканские племена или бедуины, но и амиши, вьетнамские кланы, балканские деревни и т.п. Пример такого мини-сообщества, встречающегося уже где угодно – круг ваших близких друзей и родственников. Экономические отношения среди них Гребер называет коммунизмом в его классическом значении: от каждого по способностям, каждому по потребностям. Если друг Вася пришел к вам помочь починить трубу, вы дадите ему свой гаечный ключ, что бы он мог подкрутить трубу и у себя дома и не выставите ему счет за аренду инструмента. Если он принес бутылку вина – вы добудете стейки. Льюис Морган (Lewis Henry Morgan), один из отцов социологии, в 1851 г. опубликовал прорывной труд «The League of the Ho-dé-no-sau-nee or Iroquois» в котором показал, что основным экономическим институтом ирокезов были т.н. Длинные дома: общественные склады, на которых находилась большая часть имущества племени, распределяемая по потребностям женскими советами. Никто из ирокезов (или схожих племен) никогда не менял мешок кукурузы на ботинки. Если бы ирокез Солнечный Лось заметил, что его ботинки вот-вот развалятся, он не побежал бы искать – у кого выменять лишнюю пару на хорошее копье. Он просто сообщил бы об этом жене, которая зашла бы на склад, попросила у женщин немного кожи и сшила их сама.
В своей деревне никому и в ум бы не пришло сочинять цепочки обменов, сама эта идея оскорбляла людей. Они просто брали то, что им сейчас нужно, у тех, кому это сейчас не нужно и оказывали ответные услуги, причем зачастую обставляли это все так, как будто это навязанный подарок – именно для того, что бы сохранить саму идею отсутствия обмена. На коммунизм это было похоже еще и потому, что собственность порождает неравенство и экономической угнетение, поэтому многие народы разработали ритуалы, предотвращающие чрезмерное скопление личного барахла. Самым известным из них является потлач североамериканских индейцев: праздник, во время которого вожди (имеющие больше всего шансов накопить добра за разные услуги) старательно раздают большую часть имущества соплеменникам. Что они получают взамен? Не менее важную для общины вещь – честь, т.е. авторитет и уважение. Вообще честь неразрывно вплетена в общинные обмены и подарки, ведь если ты даешь человеку что-то очень ценное просто так – ты, во-первых, приобретаешь над ним власть (поскольку совесть будет заставлять его желать отдариться, да нечем), во-вторых увеличиваешь свой авторитет (смотрите какими вещами я швыряюсь, я крутой!) и понижаешь его (а ты не смог сделать красивое копье, пользуйся чужим и все это знают). Так недалеко и до клиент-патронских отношений, чего община тоже старается избегать, именно поэтому обмены и подарки внутри нее часто неформально, но жестко зарегламентированы. Из-за недопонимания психологии внутриобщинных обменов миссионеры и исследователи часто ставили себя в неловкие ситуации. Например, спасенный европейскими лекарствами от смерти человек, мог потребовать у спасителя ружье. С точки зрения западной логики Нового времени это абсурд (наоборот, спасенный должен платить за жизнь, что дикость уже по общинным меркам, об этом ниже), но с точки зрения африканца все просто. Ты сам добровольно без принуждения спас его жизнь. Теперь вы братья, а братья делятся всем. У белого брата много хороших вещей – он должен поделится с черным братом.
Второй тип экономики возникает, когда взаимодействовать приходится людям, встречающимся первый (и, возможно, последний) раз и не знающим ничего друг о друге. В таких условиях, разумеется, велико искушение обмануть или напасть и отобрать вещи силой, поэтому, что бы такого не случилось, были разработаны многочисленные специальные механизмы, разной степени изощренности. Все это совершенно не похоже на ту меновую торговлю, которую так вдохновенно описывал Адам Смит и его последователи. Например, бразильские индейцы намбиквара перед обменом прятали женщин и детей, затем вожди двух групп выходили и произносили приветственные речи, затем, отложив оружие, мужчины пели и танцевали вместе, имитируя бой. Потом желающие поменяться старались всячески расхвалить предмет, который хотят забрать и принизить предмет, который есть у них (в духе «да зачем тебе этот топор, он старый, тупой и бесполезный, давай я оставлю его себе, он тебя недостоин»). Когда же стороны совпадали в оценке предметов – они выхватывали их друг у друга, символически показывая, что это трофей и расходились. В Австралии родилась, наверное, самая изощренная система мена, названная дзамалаг. Сначала, как обычно, все поют и танцуют, включая и женщин. Затем, меняющаяся сторона посылает своих женщин к чужим мужчинам, они приносят им товар (например, копья), а сами соблазняют мужчин. Если мужчина хочет меняться – он уводит партнершу из круга и занимается с ней сексом, забирая копье и вручая в ответ свой товар, например, табак. Мужчины же противоположной стороны призывают своих женщин активнее участвовать в дзамалаге и показать, какие они радушные. Затем все происходит противоположным образом и уже мужчины несут товары чужим женщинам, совокупляются с ними и возвращаются с тем, что наменяли. Меновые систем такого типа сохранились, аналогично, много где и не только среди африканских или австралийских племен. Меняться (хоть и не так изощренно, но драматично – с воплями, угрозами и торгом) обожают пуштуны, берберы, да в принципе многие, причем для обмена, как раз таки, выбирается кто-то издалека. Классическая же меновая торговля с эрзац-деньгами (сигаретами, банками тушенки, бутылками водки, канистрами с топливом и т.п.) – это как раз удел Новейшего времени, она возникала тогда, когда люди, с детства знакомые с деньгами оказывались их лишены (кризис в России 1990-х или Аргентине 2000-х, экономика тюрем и т.п.).
Здесь присутствует еще и важный психологический аспект, к которому мы вернемся ниже. Долг – это незавершенный обмен, который вынуждает возвращаться к нему снова и снова: я угостил тебя пивом, завтра ты должен встретиться со мной и проделать тоже самое, что бы не остаться в долгу. В процессе кто-то из нас потратился чуть больше, но это и не страшно. Этот мини-долг будет отдан в другой день, а возникший в процессе новый мини-долг – отдан в будущем. Так растет и укрепляется ткань социальных взаимоотношений. И наоборот, если человек больше никогда не хочет видеть другого – он старается закрыть все долги перед ним и выкинуть на улицу чемодан со всем его барахлом. Меновая же торговля с незнакомцами по определению подразумевает, что более ты его не увидишь, это завершенный процесс, поэтому она никогда не применялась внутри общины. Погасить перед кем-то долги полностью – дать четкий сигнал, что ты более не считаешь человека частью своих социальных связей. Эрнест Сетон (Ernest Thompson Seton), канадский писатель-анималист, в 21 год получил от отца странный счет, в котором была указана стоимость всего, что отец для него сделал с момента рождения. Неизвестно, что именно он хотел этим сказать, но Сетон понял намек: он выплатил отцу всю сумму и больше никогда до его смерти не виделся с ним и не разговаривал. Возвращаясь к спасению африканца – потребовать оплату за лечение значило бы пусть и не оскорбить его, но однозначно показать, что ты хочешь взыскать долг до конца прямо на месте и более не хочешь видеть этого человека, вместо того, что бы установить с ним дружеские отношения. У африканцев это вызывало разрыв шаблона: спасение жизни – вещь предельно серьезная, если ты не желаешь делать человека своим братом и другом – зачем спасал-то?
Наконец, третьим типом экономических отношений является иерархия. Она возникает из-за необходимости, но физической невозможности выплатить долг и приводит к возникновению тех самых клиент-патронских отношений и, в конечном итоге, к государству. Перевести в иерархические отношения обмен довольно сложно: по определению это то, что случается между равными людьми, обе стороны им удовлетворены, они не знали друг друга до и не узнаю после, разойдясь в разные стороны. А вот превратить коммунизм в иерархию очень легко: достаточно собрать вместе столько народа, что поддержание между ними неформальных дружеских отношений непрерывного микро-дарения и микро-долгов будет затруднено. Именно поэтому общины предпринимали незаурядные усилия, что бы избежать этой формы экономики, но когда толпа достаточно велика – иерархия выстраивается автоматически. Высшая форма иерархии появляется немедленно, когда кто-то авторитетный в одностороннем порядке объявляет, что вы должны что-то, чего никогда не сможете выплатить. Если в голове зарождаются какие-то смутные ассоциации – совершенно верно, это религия. Поднести равноценный подарок царю (если ты сам не царь) – крайне сложно, а поднести его богу – и вовсе невозможно. Любая религия содержит концепцию изначального долга, который у смертного есть перед богами и если углубляться в эту тему, то можно написать отдельную книгу.
Теории экзистенциального долга очень много веков и это далеко не только Новый Завет, который весь пронизан экономическими рассуждениями Иисуса о том, какие есть долги перед богом и человеком и как их надлежит платить и кончается его самопожертвованием, что бы, тем самым, оплатить первородный долг всего человечества (искупить грех, что одно и тоже). Даже в самых ранних ведийских поэмах, сочиненных приблизительно в 1500-е гг до н. э., речь постоянно заходит о долге, который выступает синонимом вины и греха. В этих гимнах важную роль играет Яма, бог смерти и даже в самых ранних текстах в понятие «долг» вкладывался широкий смысл внутреннего страдания, об избавлении от которого человек молил богов, в первую очередь Агни, воплощавшего жертвенный огонь. В Брахманах уже присутствует четкая экономическая концепция: само существование человека есть долг. Человек рождается в долгу; сам по себе он рожден для Смерти, и лишь принося жертвы, он выкупает себя у Смерти. Жертвоприношение же могли делать только брахманы, вывод очевиден. Отсюда уже один небольшой шаг до царя-жреца, который именем богов взыскивает с народа его долги. Отсюда и желание любого царя (от Египта до Японии и Рима) обожится: когда ты сам бог – все подданные должны тебе напрямую, просто по факту рождения и этот долг надо отдавать пожизненно. Неслучайно и все ереси, секты и новые религии начинали с того, что символически разрывали все старые долги и обязательства человека (что бы наложить свои, разумеется). И не случайно все правители их за это ненавидели и гоняли.
Если понятие услуги совместить с иерархией, то мы приблизимся к теории кредитных или хартиальных денег. Началось все с Генри Маклеода (Henry Dunning Macleod), который, будучи директором Royal British Bank разработал концепцию чисто кредитных денег еще в 1858 г., опубликовав книгу «Elements of Political Economy». Ортодоксальные смитсонианцы сочли его сумасшедшим и забыли на 50 лет, пока еще один британец, этнограф, дипломат и исследователь Африки Митчелл-Иннес (Alfred Mitchell-Innes) не напечатал в 1913 и 1914 гг. две короткие статьи в нью-йоркский «The Banking Law Journal» (в Англии бы их даже печатать не стали): «What is Money?» и «Credit Theory of money». Большая часть экономистов не потрудились даже опровергнуть идеи Маклеода и Митчелл-Иннеса, они просто сделали вид, что их не существует, но они первые показали, что писать нужно не историю денег, а историю кредита. В самом деле, нумизматы, изучающее денежное обращение разных стран и времен, отлично знают, что монет во все времена и во всех странах катастрофически не хватало (в Англии Средних веков, например, ее не хватало даже на обслуживание королевского двора). В колониях был страшных дефицит монет, лавочники и купцы выпускали свои векселя, а также токены из кожи, свинца, дерева и прессованной бумаги. Мы уже упоминали, что налоговые чиновники Англии веками использовали палочки орешника или дуба для подсчета сумм, которые должны были выплачивать местные шерифы. Та часть, которую забирал кредитор, называлась the stock (отсюда термин stock holder — «держатель акций»). Часть должника называлась the stub (отсюда термин ticket stub — «отрывной талон»). Зачастую Казначейство предпочитало не ждать получения налоговых выплат, а продавало деревянные бирки по сниженной цене, и все, кто хотел торговать в обмен на них, могли использовать эти знаки долга перед правительством. Похожие беды с наличкой существовали повсеместно, например в Сиаме в XIX в. в качестве локальной валюты в городах вовсю использовали самодельные фарфоровые фишки десятков местных китайских казино (и только для серьезных государственных расчетов пользовали т.н. «пули» из золота и серебра), причем если казино теряло лицензию, специальный глашатай обязан был три дня ходить по улицам и приглашать людей разменять его фишки на другую валюту. При этом экономические отношения сохранялись и приумножались, т.к., стояли на древнейшей идее долга и кредита, но в обезличенной форме.
Так работает теория Митчелл-Иннеса: кредитные деньги появляются тогда, когда Генри, вместо того что бы просто запомнить, что должен Джону услугу за ботинки, выдаст ему расписку с обещанием. Эту расписку Джон может отоварить у Генри или передать дальше по цепочке – чем не валюта? Естественно, работает это уже не в тесной общине, т.к. такое исчисление долгов оскорбляет людей. Мы вряд ли назовем другом человека, который угостил нас пивом, а на другой день к нам приходит незнакомец и требует с нас три банки на основании того, что угостивший вас продал ваши долги соседу. Тем не менее, таким образом можно усовершенствовать схемы обмена между дальними и именно так, например, работали все классические флорентийские, генуэзские и венецианские банки, Ганза, купцы Фландрии, дом Фуггеров, да кто угодно, начиная с Месопотамии, кто торговал в развитой сети удаленных агентов. Эта практика сохранилась до XX в. Антрополог Кит Харт (Keith Hart), первый человек в мире, который додумался изучать негосударственную экономику различных сообществ, описывал частый случай в Гонконге 1950-х. Чтобы расплатиться по счету в барах, британские солдаты выписывали чеки на счета, размещенные в Англии. Местные торговцы зачастую просто передавали их друг другу и обращались с ними как с валютой: однажды он увидел на прилавке местного продавца один из чеков, который он выписал за полгода до того и на котором красовалось около 40 различных мелких надписей по-китайски. Этой практике очень много лет: когда Цин ввела в 1850-е бумажные деньги после 350-летнего перерыва, китайские торговцы использовали их точно также. Каждый раз, передавая банкноту коллеге, они ставили свои личные печати на обороте, фактически перекладывая обязательства по ней с государства-эмитента на себя.
В итоге в кредитной теории деньги это буквально долг, причем как только долг погашен – банкнота аннулируется. Государственные деньги – это государственный долг, причем практика подтверждает это. Все банки Запада были испокон веков частными (даже те, что играли роль Центробанка). Именно на этой основе был создан Банк Англии — первый успешный современный центральный банк. В 1694 г. консорциум английских банкиров предоставил королю заем в 1,2 млн. фунтов стерлингов золотом, а взамен они получили королевскую хартию на выпуск банкнот. Это была отличная сделка: с короля банкиры брали 8% и снимали проценты еще и с клиентов. До сегодняшнего дня изначальный заем так и не погашен и система работает, более того, если бы он был выплачен, вся денежная система Великобритании лишилась бы фундамента и рухнула (вспомните выше рассуждения о том, что погашенный долг прерывает отношения!).
Хартиальная теория денег была сформулирована не только Митчелл-Иннесом, в Германии ее продвигал один из основателей социологии Георг Кнапп (Georg Friedrich Knapp), еще в 1905 г. написавший «Staatliche Theorie des Geldes». В ней он излагал вышеописанные аргументы и утверждал, что одна из главных функций государства – создавать и поддерживать кредитные деньги, выступая гарантом того, что вся система вообще будет работать (потому что передача расписок справляется со своей ролью только если сеть относительно невелика, контрагенты примерно представляют друг друга, имеют свою репутацию и дорожат ей - масштабировать ее до размеров государства без гаранта, сравнимого по силе с государством, невозможно). Государство, по мнению Кнаппа, придает кредитным деньгам нужную устойчивость: при его наличии Генри не надо беспокоится, что бумажку, которую ему отдал Джон за услугу, не примет у него Петр. Устойчивость, правда, придается оригинальным способом. Государство вовсе не гарантирует, что возьмет у Генри бумажку вместо заартачившегося Петра и само выдаст Генри услугу. Оно гарантирует, что если Петр заартачится и не будет брать бумажку – получит по голове. Лишним подтверждением хартиальной системы служит то, как короли буквально создавали деньги. Легендарную систему «фунт-шиллинг-пенс» установил еще Карл Великий и она использовалась на протяжении 1100 лет, причем 90% этого времени никакие монеты в этой системе, кроме пенса вообще физически не существовали. Точно также чисто расчетным и единицами были французский ливр, немецкая марка и т.п., но экономике это никак не мешало.
К долгу человека перед обществом призвали в XIX в. не только социалисты-утописты, но и первые социологи Огюст Конт (Isidore Marie Auguste François Xavier Comte) и Эмиль Дюркгейм (David Émile Durkheim). Конт был, правда, сумасшедшим в клиническом смысле слова и основал вместо католицизма свою религию – позитивизм, зато в своем последнем труде 1852 г. «Catéchisme positiviste» он изложил первую теорию общественного долга. По его мнению, к совершеннолетию мы все накапливаем столько экзистенциальных долгов перед человечеством, что единственным способом их выплатить является служение обществу. В соответствии с этой точкой зрения государство просто является управляющим долга, который все мы несем перед обществом, создавшим нас. Дюркгейм пошел еще дальше Конта, заявив, что все боги во всех религиях всегда являются проекцией общества, а значит, нет необходимости в обособленной религии. «Бог» и «общество», в сущности, одно и то же. Несложно представить с каким восторгом эти идеи были восприняты зарождающимися национальными государствами! Имманентный долг перед богом и царем превратился в долг перед нацией, а значит – ее воплощением: партией и правительством. Фактически весь фашизм стоит на концепции вечного долга перед национальным государством и кончается он лишь в смерти, поэтому для простого человека фашизм и есть воля к смерти, направленной на государственное благо. Иронично, что история здесь сделала полный круг и вместо бога-фараона появился бог-фюрер. Фараон, правда, был богом, т.к. служил посредником между миром земным и загробным, а фюрер является богом, т.к. воплощает в себе божественное государство и божественную нацию.
Адам Смит считал, что мы все живем в логике свободного рынка и не должны никому ничего. Тоталитарные государства XX века считали, что мы должны им абсолютно все, включая жизни своих детей. Традиционные экономисты учили, что рынок и государство противоположны друг другу, но это ложь. Государства создали рынки, а рынкам требуется государство и одно не может существовать без другого. В том числе из-за этих взглядов хартиальная теория годами презиралась и проклиналась классическими экономистами, считающими ее бредом, хотя по иронии судьбы самые знаменитые из них часто были государственными советниками и действовали строго в рамках хартиализма – научая государства создавать рынки там, где их не было. Особенно ясно это было видно в колониях. Когда генерал Галлиени захватил Мадагаскар его жители не знали денег, хотя имели вполне развитое государство с королевой, ее советом, общественными работами и развитыми институтами. Они напоминали инков в этом плане. Галлиени первым делом обложил всех жителей налогами, причем налоги принимал только во новеньких малагасийских франках. Взять их жителям было негде, кроме как у французов, продавая им за гроши свой урожай, получая бумажки и отдавая часть этих бумажек как налоги. Возник искусственно созданный рынок, который укоренился так, что сейчас жители Мадагаскара даже и не вспомнят, что их валюте всего-то 127 лет и еще их дедушки рассчитывались скотом, трудоднями и ракушками. Французы были большими любителями цивилизационной миссии и налоги на покоренные народы называли impôt moralisateur — воспитательный налог, он должен был втолковать темным аборигенам прелести цивилизации. Налог был слишком велик, что бы выплатить его, продавая традиционный рис, что вынуждало малагасийцев влезать в долги, начинать выращивать более дорогие (и нужные французам, а не местным) культуры, такие как ваниль и иланг-иланг, продаваться в батраки на французские плантации и т.п. Это была не просто адская потогонка, французские чиновники тщательно следили, что бы у аборигенов таки оставались какие-то гроши. Они должны были тратить их на французские безделушки в ларьках: зонтики, веера, помаду и т.п. Важно было привить им новые вкусы и потребительские привычки, которые навсегда привяжут Мадагаскар к Франции (подобно тому, как во Вьетнаме они научили местных пить кофе с круассанами – пьют до сих пор!). Местные были не дураки и отчаянно сопротивлялись использованию валюты оккупантов: меж собой рассчитывались в каури, избыток бумажек приносили старейшинам, что бы те купили на них скот для деревни и т.п. Тем не менее, примерно после ВМВ малагасийцы уже сдались перед натиском цивилизации, как и прочие народы Французской колониальной империи.
Это позволяет понять, зачем вообще государство собирает налоги и создает рынки. Если вы хотели пойти войной на соседа (а короли хотели этого чуть менее, чем всегда) то главной проблемой становится снабжение армии. Можно, конечно, постараться собрать телеги еды и обеспечить каждого солдата, но это долго и сложно. Есть способ проще: выдать каждому солдату по монете и пусть он сам купит у населения что ему нужно. Стоп, а с чего население будет желать продавать молоко за монету? Очень просто: потребуем с каждого жителя по монете в месяц для казны. Тогда единственным способом уплатить налог будет где-то взять эту монету, а взять ее можно у солдат за кров и еду. Вуаля, рынок создан и проблема снабжения решена! Несложно видеть, что вводя деньги и навешивая на людей долг в виде налога государство может выжимать с населения столько и так просто, сколько невозможно выжать, если есть просто батраки, работающие за меру зерна. Самое главное, что деньги дают колоссальную свободу и гибкость: если мы хотим заставить батраков перейти с риса на выращивание ананасов, достаточно платить за ананасы больше или просто делать 50% налоговый вычет работникам ананасовой плантации. Так можно очень тонко подстраивать общество под все, что вам нужно. В результате рынок – это всегда плод государственного насилия, неотделимый от налогов, долгов и принуждения. Общества, не имевшие государства, не знали и рынков.
Впрочем, столь красивая, хартиальная теория имеет одно слабое место. Утверждая, что государство создало деньги, долги и налоги, хартисты упустили, что во многих древних государствах жители (точнее, полноправные граждане) налоги вовсе не платили. Так было уже в Древней Месопотамии, жители независимых городов жили там без налогового гнета. Античные греки, как пишет Мозес Финли, «считали прямые налоги проявлением тирании» Афинские граждане не платили никаких налогов, зато город иногда раздавал им деньги. Иногда это делалось напрямую, как в случае доходов от Лаврийских серебряных рудников, а иногда — косвенно, посредством щедрых выплат за участие в суде в качестве присяжного или за посещение народного собрания. В Персидской империи персы не должны были платить дань Великому царю, в отличие от жителей завоеванных провинций. Римские граждане не только не платили налогов, но и имели право на получение своей доли дани, взысканной с других, в виде раздач хлеба — одной из двух частей знаменитого требования «хлеба и зрелищ». Что бы решить этот парадокс и окончательно сформулировать современную теорию денег нам надо перейти к финальному шагу. Рассмотреть ситуации, когда сам человек становится товаром.