Что между нами¿

Париж. Октябрь. Дождь стучал по стеклу пентхауса на авеню Монтень, будто кто-то нетерпеливо барабанил пальцами, требуя внимания. Внутри пахло кожей, дорогим виски и едва уловимым ароматом чужих духов, тех, которые Хэмилтон никогда не носил, но которые сегодня остались на его рубашке.

Росберг стоял у окна, опираясь плечом о раму, и смотрел, как огни города расплываются в мокрой мгле. За его спиной британец медленно расстёгивал манжеты, будто время принадлежало только ему. Младший слышал каждый звук: тихий шелест ткани, мягкий стук запонок о мрамор, ровное дыхание. И от этого внутри поднималось что-то тяжёлое, горячее, давно знакомое.

— Ты снова опоздал, — произнес Нико без поворота головы. Голос был ровный, почти безразличный. Только пальцы на стакане побелели, выдавая то, что он так старательно прятал.

— Я был занят, — ответил Льюис. В его голосе звучала та самая усмешка, которую немец знал слишком хорошо. Она всегда означала «я знаю, что ты злишься, и мне это нравится».

Росберг медленно повернулся. Черный свитер обтягивал плечи, светлые волосы слегка растрепанны, будто он только что провел тем рукой. Глаза холодные, серые, но с той искрой, которая появлялась только рядом с Хэмилтоном.

— Занят чем? — он сделал шаг ближе, и паркет тихо скрипнул под ногой. — Или кем?

Британец улыбнулся. Та самая улыбка, от которой у Нико всегда сжималось что-то внутри: смесь раздражения, желания и чего-то гораздо более опасного.

— Ревнуешь, Рози?

— Не называй меня так.

— Почему? — Льюис шагнул навстречу. Теперь между ними оставалось меньше метра. Воздух между ними будто загустел, стал вязким. — Ты всегда краснел, когда я так делал. Даже на трассе. Даже когда мы ненавидели друг друга.

Нико поставил стакан на мраморный подоконник. Стекло тихо звякнуло, и этот звук в тишине прозвучал почти как вызов.

— Мы все ещё ненавидим друг друга, — сказал он тихо. — Просто теперь это выглядит… дороже.

Хэмилтон тихо рассмеялся. Звук был низкий, почти интимный. Он протянул руку и пальцем провел по вороту свитера Нико, едва касаясь кожи. Младший почувствовал, как от этого легкого прикосновения по позвоночнику пробежала дрожь.

— Ты врешь, — прошептал старший. — Ты всегда врал об этом. Даже когда мы делили бокс. Даже когда ты отбирал у меня титул. Ты смотрел на меня так, будто хотел либо убить, либо…

— Либо что? — Росберг перехватил его запястье. Хватка была жёсткой, почти болезненной, но в ней было что-то еще отчаянное, голодное. — Договори.

Хэмилтон не отвел взгляд. Его глаза, темные, почти черные в приглушённом свете, горели.

— Либо сожрать меня целиком, — сказал он спокойно. — И я бы позволил.

Тишина стала плотной, как бархат. Дождь за окном усилился, барабанил по стеклу, будто подгонял их. Нико все ещё держал его запястье, но пальцы уже не сжимали. Гладили. Медленно. Осознанно. Он чувствовал под подушечками ровный пульс Льюиса — и свой, который бился где-то в горле.

— Ты играешь, — выдохнул Росберг. — Как всегда. Флиртуешь с огнём, потому что знаешь: я не отступлю.

— А ты? — британец наклонился ближе. Их лица оказались в нескольких сантиметрах, и Нико чувствовал тепло его дыхания на своих губах. — Ты ревнуешь к каждому, кто на меня смотрит. К журналистам, к спонсорам, к тем девушкам, которых я иногда беру на вечеринки, чтобы ты бесился. Признай это.

Немец резко отпустил его руку и отвернулся, но Хэмилтон не дал ему уйти. Схватил за плечо, развернув к себе.

— Признай, Нико.

— Хорошо, — голос сорвался, и младший сам удивился, насколько хрипло это прозвучало. — Я ревную. Я смотрю, как ты улыбаешься кому-то другому, и мне хочется выжечь эту улыбку из их памяти. Я слышу, как ты смеёшься в чужой компании, и мне кажется, что воздух становится слишком тонким. Это достаточно прямо для тебя?

Хэмилтон молчал несколько секунд. Потом его рука поднялась и легла на шею Нико. Теплая, уверенная, собственническая. Большой палец медленно прошелся вдоль линии челюсти.

— Достаточно, — прошептал он. — Потому что я чувствую то же самое. Каждый раз, когда ты стоишь рядом с кем-то, кто не я. Каждый раз, когда ты улыбаешься той своей холодной улыбкой кому-то другому. Я хочу, чтобы эта улыбка принадлежала только мне.

Нико закрыл глаза. На секунду. Всего на секунду. А когда открыл, в них уже не было холода. Только тёмный, глубокий, давно сдерживаемый голод.

— Мы оба сумасшедшие, — сказал он. — Два чемпиона мира, которые годами делали вид, что ненавидят друг друга, а на самом деле…

— А на самом деле просто боялись признать, что без этой войны нам скучно, — закончил Льюис. — И что война — это просто способ быть рядом.

Он подался вперед. Их губы почти соприкоснулись, дыхание смешалось.

— Если скажешь мне остановиться, — прошептал старший. — Я уйду. Прямо сейчас. И больше никогда не переступлю эту черту.

Нико ничего не сказал. Вместо этого он схватил Льюиса за ворот рубашки и притянул к себе. Поцелуй получился жёстким, почти злым, как и все, что было между ними. Годы соперничества, титулы, пресс-конференции, где они делали вид, что едва терпят друг друга, все выплеснулось в этот момент. Зубы, язык, дыхание, сбитое и горячее. Нико застонал в поцелуй, и этот звук отозвался где-то внизу живота Хэмилтона тугой, горячей волной.

Когда они оторвались друг от друга, оба тяжело дышали. Лоб Льюиса упирался в лоб Нико.

— Это не просто ревность, — сказал немец хрипло. — Это… я хочу тебя. Уже давно. С самых тех пор, как мы ещё были напарниками. С тех пор, как ты впервые посмотрел на меня так, будто я — единственный, кто может тебя понять.

Хэмилтон усмехнулся, но глаза оставались серьёзными.

— Я знаю. Я видел. Каждый раз, когда ты побеждал меня, в твоих глазах было не только торжество. Было что-то ещё. Что-то, что я хотел забрать себе.

Он провел большим пальцем по нижней губе Нико, чуть надавив.

— И я заберу, если ты позволишь.

Росберг не ответил словами. Он просто поцеловал его снова, медленнее, глубже, будто давая согласие на все, что последует за этим.

Они не добрались до спальни сразу. Сначала была стена у окна. Хэмилтон прижал его спиной к холодному стеклу, и Нико почувствовал, как дождь с той стороны стучит по его лопаткам. Потом диван, кожаный, прохладный, скрипящий под их весом. Потом пол, покрытый мягким ковром. Одежда летела на мрамор, небрежно, как ненужная броня. Рубашка Льюиса, свитер Нико, ремни, брюки. Все это больше не имело значения.

Руки исследовали знакомые и в то же время совсем новые территории: мышцы, шрамы, места, которые раньше можно было только представлять. Хэмилтон целовал ключицы Нико так, будто ставил метки. Немец кусал его плечо в ответ, не сильно, но достаточно, чтобы оставить след. Они были жадными, почти жестокими в своей нежности. Каждый стон, каждый выдох звучал как признание, которое слишком долго держали внутри.

— Ты мой, — выдохнул Льюис ему в шею, и Нико почувствовал, как эти слова отдаются где-то глубоко под рёбрами.

— Твой, — согласился он, хотя никогда раньше не думал, что скажет это вслух.

Когда все закончилось, они лежали на полу, переплетённые, мокрые от пота, глядя в потолок с лепниной, которая стоила больше, чем некоторые машины в паддоке. Дождь за окном почти стих, и в комнате стало слышно их дыхание — постепенно выравнивающееся, синхронное.

— Мы только что… — начал Нико.

— Да, — ответил Хэмилтон. — И я не жалею.

Немец повернул голову. Их лица снова оказались близко. Он видел каждую ресницу, каждую морщинку у глаз, каждую тень, которую отбрасывал свет приглушенного торшера.

— Я тоже. Но что теперь? Мы продолжим делать вид, что это просто… снятие напряжения? Или…

Льюис поднялся на локте и посмотрел на него сверху вниз. В глазах больше не было усмешки. Только что-то теплое и очень серьезное.

— Или мы перестаем врать, — сказал он. — Я хочу тебя, не только в постели. Я хочу, чтобы ты ревновал меня открыто. И чтобы я мог ревновать тебя в ответ. Чтобы мы могли ходить на вечеринки вместе и смотреть на всех остальных так, будто они не существуют. Я хочу, чтобы ты был моим. Официально. Насколько это возможно в нашем мире.

Нико молчал долго. Он смотрел на Льюиса и чувствовал, как внутри что-то медленно оттаивает, будто лёд, который держался годами, наконец дал трещину. Потом медленно улыбнулся. Той самой редкой улыбкой, которую раньше видели только камеры после победы.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно.

— Тогда… — Нико протянул руку и провел пальцами по щеке Хэмилтона, чувствуя под кожей тепло. — Тогда я согласен. Но учти: я буду ревновать. Сильно. И если кто-то подойдет к тебе слишком близко…

— Я буду рад, — перебил Льюис. — Потому что тогда я увижу, как ты смотришь на меня. Тем самым взглядом, от которого у меня всегда перехватывало дыхание.

Они поцеловались снова, уже мягче, уже без той бешеной спешки. Как люди, которые наконец перестали бежать друг от друга.

Спустя час они все-таки добрались до кровати. Хэмилтон лежал на спине, Нико — на его груди, слушая ровное сердцебиение. Он чувствовал, как под его ладонью поднимается и опускается грудь Льюиса, и от этого внутри становилось тихо и правильно.

— Знаешь, что самое смешное? — прошептал Нико. — Все эти годы мы думали, что главный приз — это титул. А оказалось…

— Что главный приз — это ты, — закончил Льюис. — И я наконец-то его получил.

Немец тихо рассмеялся. Звук вибрацией прошел по груди Хэмилтона.

— Не зазнавайся. Я все ещё могу тебя обставить. Даже здесь.

— Попробуй, — прошептал Льюис ему в волосы. — Я буду ждать.

За окном дождь стих. Париж светился внизу, равнодушный к тому, что двое чемпионов мира только что переписали правила своей собственной войны. Теперь это была другая гонка: без финишного флага, без подиума, но с призом, который они оба наконец-то осмелились взять.

Они заснули так: переплетённые, влажные, счастливые в своей ревности и в своей жадности друг к другу. А утром, когда первый свет пробился сквозь шторы, Нико открыл глаза и увидел, что Льюис уже смотрит на него. Взгляд темных глаз был мягким, без тени вчерашней игры.

— Доброе утро, — сказал Хэмилтон хрипло. — Мой Рози.

Нико улыбнулся. И на этот раз улыбка была совсем не холодной.

— Доброе. Мой Лью.

Они лежали ещё долго. Льюис перебирал светлые пряди Нико, иногда касаясь губами его виска. Немец рисовал пальцем невидимые узоры на его груди, слушая, как под кожей бьётся сердце. За окном Париж просыпался: где-то внизу шумели машины и город медленно наполнялся звуками. А здесь, в их номере, время будто остановилось.

— Что теперь? — тихо спросил Нико.

— Теперь мы пойдем позавтракаем, — ответил Льюис, и в его голосе звучала улыбка. — Потом я поведу тебя в то место, где делают лучший кофе в этом городе. Потом мы, возможно, поссоримся из-за какой-нибудь ерунды. А потом помиримся и все начнется снова.

— Звучит как гонка.

— Это и есть гонка. Просто теперь мы в одной команде.

Нико приподнялся на локте и посмотрел на него. В серых глазах светилось что-то новое: спокойствие, которого он давно не чувствовал.

— Мне нравится эта команда.

— Мне тоже, — ответил Хэмилтон и притянул его к себе для ещё одного поцелуя. Долгого, медленного, обещающего.

И это было только начало.