Членовредители 9

——————————————————

Время шло в очень странном для Кашина темпе. Иногда оно казалось слишком медленным, настолько, что рыжий был готов начать считать дни до своей выписки. А иногда напротив – оно протекало настолько быстро, что и глазом моргнуть не успеешь. Но у этого была своя причина. Всё время, проведённое с Русланом на прогулках и в игровом зале, как раз шло подозрительно быстро. А вот расставаться с ним хотелось всё меньше и меньше с каждой минутой, что они проводили вместе. Но есть один неоспоримый факт: время не остановить. Оно будет идти, и неминуемо приближать веснушчатого ко дню икс, в который он покинет больницу и отправиться в квартиру, в которой оставил так много в основном отрицательных воспоминаний. Более того, телефон у него будет всегда, он сможет делать в нём что угодно и когда угодно. А это значит, что появится ещё больше времени и поводов думать о Рине. Это пугало его больше всего на свете.

В этот день, сидя в зале за небольшим столиком, юноша рисовал что-то красным карандашом на листе бумаги. Выходило откровенно не очень, ведь художником он и не был, но это не столь важно. Книги читать уже надоело, играть на фортепиано при посторонних, кроме Тушенцова, он всё ещё боялся. И новые текста он любил писать только в одиночестве, или хотя-бы в тишине. Так что, решил порисовать, ведь этим занимался очень редко, а процесс довольно медитативный, если делаешь это для себя, без какой-либо цели.

Шатен появился словно из ниоткуда. Подошёл со спины, мягко положил руку на бледное, усыпанное веснушками под белой тканью плечо, и поинтересовался:

–Что рисуешь?

Неожиданное прикосновение заставило младшего вздрогнуть, но услышав родной голос, он тут же пришёл в себя.

–Да так, чушь какую-то. Врач сказал, до моей выписки три дня.

–Серьёзно? Так быстро время пролетело... А мне тут ещё пару недель торчать. Хотя, может выйду чуть раньше. Самочувствие у меня стало куда лучше.

Голубоглазый нервно сжал карандаш в слегка дрожащей руке, а потом положил его рядом с листом бумаги и поднял на старшего глаза.

–Я не хочу. Может, притвориться, что мне плохо? Тогда выйдем одновременно.

–Что за глупости? – Усмехнулся Руслан. –Тогда ты можешь ещё месяц тут проторчать. Давай ты лучше мне свой номер оставишь, а я как выйду – сразу тебе напишу.

–Пару недель – это слишком долго. Я не продержусь.

–И что случиться? Ещё одна попытка суицида, чтобы тебя вернули ко мне? Нет уж, лучше потерпи. Время быстро пролетит, ты пока будешь привыкать, что моешься один, без присмотра – я уже и выйду отсюда.

Руслан как всегда был в своём репертуаре. Спокойно отшучивался, наверное, даже не представляя, каково будет рыжему, когда тот снова останется один на один со своими навязчивыми мыслями. Кашин совсем не ждал этого, но с каждой секундой время до его смертной казни сокращалось. Ощущение было, что ему и в самом деле придётся идти на расстрел, а не на выписку.

———————————————————

В день икс рыдать не выходило. Хотелось разорвать себе горло в истерике, утонуть в собственных слезах, но сил на то не было никаких, да и под таблетками голубоглазый был намного менее эмоционален. Илья пытался поднять ему настроение, приводил хорошие аргументы почему свобода – это хорошо. Но, кажется, делал этим только хуже.

Осень наконец смогла одолеть тёплое солнце, заволокла небо своими тёмными тучами, заставила листья желтеть и осыпаться сильнее. За окном лил дождь, пока Данила в палате собирал все листы с угодившими ему строчками воедино, чтобы забрать их домой. Таким образом, случайно рыжий наткнулся на лист с текстом песни "клятвы", которую он написал будучи здесь, и уже успел сыграть Руслану первую версию из головы. Хороший текст, думалось ему, но вместо того, чтобы положить его в стопку к остальным, Даня взял карандаш и быстро написал в углу листа цифры. Свой номер телефона. Затем, сложив бумагу несколько раз, он прихватил её с собой и последний раз взглянул на ненавистную, но привычную палату. Его койка была заправлена идеально, и юноша надеялся, что никогда не ляжет на неё снова, не услышит этот противный скрип надоедливых пружин. Вздохнув, он вышел в коридор.

Все личные вещи ему уже отдали, осталось лишь попрощаться с друзьями. Провожали его Илья, Коля, и конечно, Руслан. С парнями из своей палаты веснушчатый простился быстро, обнял обоих, пожелал удачи. И вот, остался наедине с Тушенцовым. Пряча мокрые от слёз глаза, Кашин взял бумажку с текстом песни и отдал её шатену. Тот развернул сразу, и на лице мгновенно появилась эта родная до боли улыбка.

–Дань, я буду скучать. Но мы скоро ещё увидимся.

Младший кивнул, затем сделал пару неуверенных шагов ближе и поцеловал кареглазого в уголок губ, приподнимаясь на носках. Руслан, очевидно, опешил, но не успел и слова вымолвить, как Даня уже убежал. На улице, вне территории клиники, его ждала мама, в машине такси эконом класса. Юноша добежал до авто и ловко проскользнул на заднее пассажирское, стараясь не промокнуть так сильно, хотя вышло не очень.

Светлана встретила его с улыбкой во все свои тридцать два зуба, а глаза её сияли от радости, будто она не видела сына лет так десять. Она мгновенно обняла его и заплакала, бормоча о том, как рада его видеть. А Данила посмотрел последний раз на серое, унылое здание, перед тем, как водитель нажал на педаль газа, и оно скрылось за ветвями деревьев. По веснушчатой бледной щеке вновь прокатилась слеза, словно уезжал он не из психдиспанцера, а из летнего лагеря, где успел обзавестись большим количеством близких друзей.

В пути мать неугомонно расспрашивала сына о том, как он там проводил досуг. Хорошо ли ел, помогало ли лечение, хорошие ли были люди. Тараторила о том, как он похудел, побледнел, глаза потухли словно только сильнее. А Данила большую часть пути молчал, давая лишь редкие, короткие ответы. Светлана старалась не давить на него, ведь понимала, что мальчишке сейчас тяжело, но выходило откровенно плохо. Всё же, она дико переживала. И это настораживало больше всего. Данила никогда не был нужен ей, только если как "подай-принеси". А теперь, когда она едва его не потеряла, сразу включила любящую мать. Лицемерие, или материнский инстинкт проснулся в ней так внезапно – разбираться не очень хотелось.

Знакомый район встретил Данилу отвратительно. Стоило только выйти из салона автомобиля, как ему показалось, словно его схватили за горло и сжали, в попытках придушить. Подъезд вызывал смешанные эмоции, но в основном – только негативные. На стене шестого этажа, где жил веснушчатый, было написано: «А + Д =⁠♡». Увидев старую, потёртую надпись, сделанную когда-то чёрным маркером, рыжий скривился и отвёл глаза. В квартире стало только хуже. Юноше не хотелось даже ложиться на собственную кровать, которая хоть и была удобнее больничной койки, не вызывала никаких тёплых эмоций и воспоминаний. Нежный, тихий, почти молитвенный секс с Ариной, и их объятия после, на этой мягкой кровати, заставляли тошноту поступать к горлу, а голову кружиться от нахлынувших воспоминаний. Всё, от интерьера до здешнего запаха вызывало рвотный рефлекс, поэтому в эту ночь Даня решил спать в гостиной. Мыться в одиночестве было хорошо и непривычно. Нет посторонних глаз, можно сидеть в душе сколько вздумается, под горячей, почти обжигающей водой, как и любил Кашин.

Домашняя еда казалась чем-то не от мира сего. Мамин суп и котлеты всегда воспринимались им как должное. Что-то, что можно проигнорировать и даже не съесть ни кусочка. А сейчас это было настоящим даром богов. Хотя, таблетки отбивали аппетит, но хотя-бы раз в день голубоглазый старался поесть.

Прогулки на свежем воздухе без присмотра, на качелях, в любимых наушниках тоже стали чем-то из ряда вон выходящим. Только вот родной двор неумолимо раздражал и вызывал ужасную тревогу, бежать от которой было некуда, только если на другой конец города. Но на это не было сил.

Всё бы ничего, только вот жизнь налаживаться так и не начала. Хотя, этого Данила, впрочем, и не ждал. Он прекрасно знал и морально готовился к тому, что тут ему станет хуже. Не стало, лекарства помогали, но юноша по-прежнему чувствовал себя овощем. Две недели были слишком большим и громким сроком, словно приговор, а выписка Руслана – далёкое, невесомое событие, которое совсем не ощущалось как реальное.

Даниле начало казаться, что он даже больше сходит с ума. Он слишком быстро привык к былой жизни, которую потерял ранее, и теперь больница казалась ему просто страшным сном. Все лица были размыты кровавыми слезами, скопившимися в голове, въевшимися в кожу. Но не лицо Тушенцова. Хотя, рыжий очень боялся его забыть, и ему было плевать, будь то сон или реальность – он должен помнить каждую черту, мимолётную, но тёплую улыбку, карие глаза. Он обречён был помнить всё это, и каждый день пытался рисовать шатена, хотя выходило плохо, но это правда помогало держать в голове устаканившийся образ того, кого мальчишка так ждал.