Читатило
Александр Щёголев
https://mrakopedia.net/wiki/Читатило_(Александр_Щёголев)
Серийные убийцы – это мы, ваши сыновья, ваши мужья. Мы повсюду. И завтра умрёт ещё больше ваших детей.
— Тед Банди
Убить взрослого я, наверное, не смогу. Особенно если тот понимает, что сейчас произойдёт. В понимании всё дело. Ужас, который испытывает перед смертью разумное существо, поистине вселенского размера. Легко представить себя на месте этого несчастного.
Вернее, совершенно невозможно представить.
Дети – другое дело…
Снимаю парик, бороду и прочий маскарад. Всегда гримируюсь перед реконструкцией. Лицо у меня стандартное, правильной формы, без примет; волосы ношу короткие. Надеваю резиновые перчатки.
Мальчишки, увидев такое преображение, впадают в ступор. А через миг один вытаскивает пластмассовый пистолет. Ну и детки нынче… Отнимаю игрушку.
– Откуда оружие?
– Папа дал.
Дурак ты, папа. Еще и потому, наверное, твой отпрыск пошел с посторонним, что из-за этого твоего пистолета чувствовал ложную защищённость.
Второй пацан ничего не предпринимает: он просто напуган. Он молча плачет.
– Вы кто? – с вызовом спрашивает первый.
– Меня зовут Тараканище.
– Как это?
– Прозвали в детстве.
– А это не про вас случайно? «Вдруг из подворотни страшный великан, рыжий и усатый Та-ра-кан!»
Я смеюсь:
– Молодец, правильные книжки читаешь. Там еще замечательные строчки есть: «Принесите-ка мне, звери, ваших детушек, я сегодня их за ужином скушаю».
Второй, прерывисто всхлипнув, шепчет себе в нос:
– Взял и клюнул Таракана, вот и нету великана…
Мечтает о чудесном спасении?
Я посмеиваюсь, следя за этими двоими. И когда первый вдруг бросается в комнату – к окну, – я хватаю обоих за шкирки. Они лягаются и пытаются заорать; нет уж! Стукаю их друг о друга головами. Игры закончились. Крик длится всего долю секунды. Тела превращаются в мешки…
Как зовут их самих, я не спрашиваю, и так знаю. Димка и Олег. Димка – который посмелее. Учатся во втором классе, живут в соседних домах, дружат, утром встречаются и идут вместе в школу. Фамилии я тоже знаю… вообще знаю о них почти все, в том числе имена одноклассников и родителей, и главное – имя-отчество учительницы, ведущей класс.
Не собрав информации по максимуму, немыслимо приступать к реконструкции. В пятницу, когда пацаны остались после школы погонять мяч, у Олега в ранце моими стараниями завелся электронный «клоп», так что сегодня, в понедельник, сведений у меня достаточно.
Занятия начинаются в девять. Без пятнадцати, как обычно, моя парочка направилась в школу. Один держал другого за ранец и как бы рулил, урча вместо мотора, – импровизированный такой автомобиль. Трогательная картинка… Встретились мы у дома, где была подготовлена квартира. На мне была домашняя одежда и тапочки, чтоб никаких сомнений – живу тут. Окликнутые по именам и фамилиям, они остановились. Говорю, что Татьяна Максимовна, их учительница, подвернула ногу, ходить не может, а тут как раз её любимые ученики мимо окна идут. Говорю, нужно срочно отнести в учительскую классный журнал, иначе у неё будут неприятности, так что заскочим к ней домой, это здесь, на первом этаже… Всегда выбираю первый, в крайнем случае второй. Чем меньше времени проведём на лестнице, тем меньше вероятность кого-нибудь встретить. Дверные «глазки», не исключая нашей квартиры, залеплены жвачкой – типа шпана баловалась. Видеокамеру с лестничной площадки заберу, когда уйду…
Они не знали, где живет Татьяна Максимовна, откуда бы? Вопрос, почему им просто не вынесли журнал, в голову мальчишкам не пришел (у меня был ответ); не стали они и звонить родителям, прежде чем зайти в подъезд (на этот случай работала глушилка). Всё произошло быстро и непринуждённо.
Пока они в отключке, раздеваю догола и связываю. Мычат и стонут – сознание к ним возвращается.
– Вы нас съедите? – догадывается Димка.
– С чего ты взял?
– В школе рассказывали.
– Сказочники у вас в школе, не то что было у меня.
– Полицай два раза приходил…
Понятно, в школах обо мне предупредили. Куда чиновным ловцам было деваться? Провели повальные инструктажи. Обычно параноики в высоких креслах избегают огласки. Прикрывая тайной следствия страх ответственности, они скорее допустят несколько новых трупов, чем признают существование серийного маньяка, но с какого-то момента держать правду взаперти стало невозможно.
Мне приходится учитывать эти обстоятельства.
А они не учитывают, насколько хорошо я умею вызывать доверие у детей.
Хватит болтовни! Заклеиваю пленникам рты.
– Вас обманули, я деток не кушаю, – говорю, готовя шприцы. – Но рецептом, раз уж вы спросили, поделюсь. Омлет готовится из взбитых мальчиков. Сначала ощиплю вас, вымою в пиве, залью яичной массой, только потом буду взбивать. Обваляю в муке с табаком, ну и… зажарю, конечно.
Они таращат глаза.
– Честно предупреждаю: это больно. Так что предлагаю укольчик. Ничего не почувствуете.
В шприцах – морфин. Однако мальчики не понимают хорошего отношения, бьются на полу, не дают сделать инъекцию, вынуждая снова ударить, отправив одного в нокаут. Сопротивление сломлено. «Пчелка укусила», – шучу, вгоняя иглу в вену. Все, дурман растекается по жилам строптивцев, превращая последние минуты их жизни в странный сон.
Пока препарат не подействовал, заглядываю во вторую, маленькую комнату. Там лежит хозяин квартиры, спеленатый, как мумия. Живой, разумеется. Я не полоумный убийца, истребляющий каждого встречного, я – другое. Судя по запаху, мужик не вытерпел и нагадил под себя. Так… С этой стороны ждать сюрпризов не приходится, а значит, можно не отвлекаться от главного.
Выбор места, кстати, не всегда сопряжен со сложностями и насилием, вариантов много. Как много и способов заманить ребёнка. Но это детали, это легко нарабатывается. Если честно, больше всего мне нравится удивлять людей в их собственных жилищах, как оно было в первый раз, в самый-самый первый – я про настоящую реконструкцию, подросток в костре не считается…
Можно начинать.
Ощипываю тушки, освобождая их от волос и ногтей. Обливаю пивом. Раскалываю над каждым по десятку яиц. Приступаю ко взбиванию. Рабочей поверхностью служит столешница, разложенная на кафеле в коридорчике, под неё подложен войлок в два слоя, чтоб не так было слышно. Действую тяжёлым стальным пестом, чем-то похожим на гантелину. Сначала обрабатываю Димку, потом Олега: под моей «гантелиной» они и умирают. Сыплю муку с табаком: серая пыль смешивается с кровью…
Второклассники – удобный полуфабрикат.
Вечная проблема: членить тела или нет? В рецептах прямо об этом не сказано, но как можно приготовить хоть что-то, например из свиньи, не разрезав ее? Как обычно в таких случаях, я решаю, что Мастер промолчал в силу очевидности, и вынимаю пилу из чехла…
∗ ∗ ∗
– Я пришёл тебя предупредить, дурак, – прошептал Боб, оглянувшись на раскрытую дверь комнаты. – Не догоняешь?
– Почему не догоняю? – сказал Санька. – Не пускать ребенка одного на улицу, забирать из школы, и все такое. Мы с женой и без твоих подсказок давно живем в режиме ЧС. Просто гнида эта тыкает вас, писак-дармоедов, носом в стол: не пиши, не пиши, не пиши. Вот ты и бесишься.
– Да не бешусь я… уже. Отбесился. Боюсь я, Санек. Это ведь что-то запредельное, по ту сторону обычного зверства или безумия.
– А что менты?
– Работают менты, что ж еще. Только, по моим наблюдениям, продвижения ноль. Тсс, это большой секрет…
Боб, он же Борька, Санин сосед по лестнице и давний приятель, был журналистом, хоть и считал себя писателем. Но если писательские амбиции заметно превосходили его творческие возможности, то журналист он был хороший: с надежными связями и борзым пером. Интересовался, в основном, криминальными темами. Сегодня ему удалось попасть на место последней вылазки серийника, нагнавшего панику на миллионный город, вот и прибежал делиться новостями. Сильно был впечатлён, оттого пафос и драматизм.
– Вы, щелкопёры, с вашими фантазиями когда-нибудь всерьез доиграетесь, – заговорил Санька. – Достоевского, видите ли, в школе изучаем. А чему он учит? Тому, как носить под курткой топор в веревочной петле, как это просто, эффективно и, главное, круто. И романтически настроенные дебилы с восторгом выполняют его инструкции, сколько уже случаев было в истории. Да что – классика! Взять этого, как его… фантаста популярного… Лакуненко?
– Лукавинка, – подсказал Боб. – Сергей Лукавинка.
– Извини, фантастику с некоторых пор не читаю… Что делает ваш Лукавинка? Красиво так, смачно показывает, что убивать детей – норма и что, когда дети убивают – тоже норма. Какого результата ждать от такого «чтения», учитывая, что читают его книги как раз те самые дети?
– Притягиваешь примеры за уши. Нашёл, блин, врагов.
– Не нравятся эти, приведу десяток других. Дело-то не в фамилиях, а в том, что безобидные с виду книжонки ломают чьи-то жизни, и что есть люди, для которых каждое напечатанное слово – святыня. Таким читателям и дают потом кличку Читатило, которую они с гордостью носят.
– Читатило – это выверт, отклонение.
– Это, Бобик, образцовый поклонник. Эталон.
– А ты уверен про гордость? Ну, что маньяк свою кличку носит с гордостью? – Борис явно завелся. – Может, он страдает.
Санька оторопел.
– Кто страдает? С дуба рухнул, журналист?
– Я только стараюсь не делать поспешных выводов. Человек, возможно, хочет что-то крикнуть из своего зазеркалья нашему миру, чтобы его услышали и помогли ему.
Санька обреченно махнул рукой:
– Психи. Вы оба. Страдальца нашел…
Друг Борька писал цикл статей как раз по материалам дела. Понятно, что это деформирует мозги самым причудливым образом. Публиковать написанное в полном объеме пока было нельзя, но автор рассчитывал, что в итоге получится книга. Он ставил на эту книгу, мечтая, что она выпрыгнет в бестселлеры. Потому-то не всегда было понятно, на чьей Борька стороне: то ли ужасается выродком, то ли восхищается им, бессознательно следуя читательским ожиданиям.
– Ты сильно преувеличиваешь воздействие литературы на реальность, – подытожил журналист.
– Есть яды, которые очень долго воздействуют. Годами.
– Литература – это яд?
– Да плевать мне на вашу литературу, я за сына беспокоюсь. И за твою дочь, кстати.
В комнату вбежал Севка, неся впереди себя здоровенную модель танка «Абрамс», склеенную из пластмассовых деталей. Только что закончил.
– Вот!
Сыну было десять, и он обожал военную технику. Лучшим подарком для него всегда был конструктор; не считая солдатиков, конечно. С началом учебного года пошел в авиамодельный кружок – сам, без папиного совета.
– Блеск, – сказал Санька. – Т-90 курит на запасном полигоне.
– Т-90 – самая жесть! – оскорбился Севка. – Круче «Абрамса», я читал!
– Жесть? А я думал, тоже сделан из пластмассы. Во всяком случае тот, который у нас на серванте.
– «Я читал…» – задумчиво повторил Боб. – А спросим-ка мы у младого поколения. Севыч, ты как, веришь всему, что написано в книгах?
Мальчик задумался на миг – с комичной серьезностью:
– Когда был маленький, верил.
– А сейчас?
– А сейчас он большой, – ответил Санька и развернул сына к двери. – Иди, маме покажи.
Друзья помолчали.
– Опять он, сука, выставил на стол тарелки, – заговорил Боб все о том же. – Как обычно, две. Кто второй, это понятно. Другое непонятно – почему сам к своим «блюдам» не прикасается.
– Может, не нравится, как приготовлено? – высказал Санька версию. – Не умеет готовить?
С кухни заглянула разгоряченная Тамара:
– Кто тут не умеет готовить? Не слушай его, Боря, это говорит человек, который не то что яйцо, даже пельмени сварить не может.
Санька вскочил и обнял жену:
– Молчи, женщина, твоё место на кухне.
∗ ∗ ∗
Всё когда-то происходит впервые: первая невосполнимая утрата, первое убийство, первая прочитанная книга. И тому подобные события, составляющие суть нашей жизни.
Сознание крепко привязано к этим колышкам.
Вот, например, устраивают старшеклассники двухдневный поход с ночевкой. Я заметно младше всех и попадаю в компанию случайно. Просто соседский парень по прозвищу Кентыч таскает меня повсюду с собой, как собачонку на верёвке, а я только «за», потому что собачонка и есть. Кентыч – это из-за отчества Иннокентьевич, однако история не о нём. Один из великовозрастных дебилов, который достает меня в школе, здесь совсем борзеет – на привалах разрешает мне передвигаться только на четвереньках. «Раз ты Тараканище, – ржет, – ну так и бегай от людей!» Тараканище – это уже моя кличка, прилепившаяся аж с детсада. Я бегаю, вернее, ползаю, а он бьет меня по спине снятыми сапогами и орет: «Бойся тапка, паразит!» И всем весело. Кентыч за меня не вступается, потому что трус…
Вечером разводят костер и к ночи ужираются вусмерть – буквально все. Спиртного набрали с собой немерено. Расползаются по палаткам, и все бы ничего, если б вскоре не обнаружили очень специфическую закуску: тот жлоб, который надо мной издевался, упал в догоревший костёр, в самые угли, и хорошенько прожарился. Заснул сидючи, вот и упал, а приятели не заметили. Выбраться из костра самостоятельно не смог. Не кричал. Пробил острым сучком шею – может, потому и не кричал… Я, в отличие от старших товарищей, не сплю. Я наблюдаю за интересным процессом. Впервые вижу, как готовится человечина: впитываю необычные ощущения, цвета и запахи…
Откровенно говоря, вонища. Именно тогда и понимаю, как это гнусно – горелое мясо. Вообще, все было не так – вульгарно, грязно, неправильно. Остро не хватало красоты. И решаю я для себя, как Ленин когда-то, что пойду другим путём. Ибо нет ничего важнее, чем строгое следование рецепту.
∗ ∗ ∗
– Вы с Санькой по садовому участку в сапогах ходите? – спросил Боб.
– Без сапог, – сказала Тамара.
– Что, у вас так сухо?
– Нет, устаём ноги вытаскивать.
Посмеялись.
Дачные муки – обычное дело в конце октября: снег выпадал и таял, дожди нескончаемые, так что развезло землицу и на дорогах, и в огородах.
Сидели в фойе музыкальной школы, ждали детей.
Севка и Оксанка, дочь Бориса, прибежали с сольфеджио первыми, яростно жестикулируя и хватая друг друга за руки: спорили насчет правильного дирижирования на четыре четверти. Следом – вся группа. Гардероб превратился в сущий дурдом, сотрясаемый беготней и криками:
– Эй, это чейный портфель?
– Надо говорить не чейный, а когошный!
– Как дела? – спросила Тамара сына, засовывая в мешок сменную обувь.
– Была контрольная по интервалам. Я ни разу не ошибся.
Севка старался быть сдержанным, но гордость так и перла.
– А в школе?
– Раздали дневники. У меня ни одной тройки.
Так-так, сегодня Санька проставлял четвертные оценки. Это значит – грядут каникулы.
– За ведение дневника почему-то «хорошо», – добавил Сева со значением. – Не «отлично».
Санька работал учителем русского и литературы в школе, где учился сын, мало того, был у него классным руководителем, так что неслучайно тот удивлялся оценке «хорошо» за дневник – законно удивлялся.
Оделись, собрались, дошли до машины. Санька недавно подъехал – ждал. Залезли в салон: дети и женщины сзади, мужчины впереди. Авто было – старая «Лада»-«девятка», которая в умелых руках пока еще не то что бегала, а летала.
– Раскрутил мэтра на интервью, – похвастал Боб, когда поехали.
– Которого?
– Не придуривайся. Того, того самого. Столько лет никто не мог вытащить из скорлупы нашего затворника, а я на днях это сделаю.
– Мечтаешь, наверное, чтобы Читатило приготовил к твоему триумфу праздничный обед? Как он там говорит… «к столу»? Сенсационное интервью подавать со свеженьким репортажем!
– Он говорит «блюдо подано», – проворчал Боб.
Маньяк, и правда, всегда звонил от какого-нибудь метро на полицейский «пост номер один», то бишь по дежурному телефону, и сообщал адрес, куда ехать следственной группе. Голос был изменен, а звонок обычно начинался с фразы про поданное блюдо, ставшей жутковатым кодом.
– Каковы его планы? – принялся размышлять Боб, оседлав своего конька. – Отработать всю книгу? Действует не по порядку, берет сюжеты вразбивку, усложняя работу сыскарей… И что, скажи на милость, он будет делать, когда рецепты закончатся? Их там много, этих рецептов, но число их конечно. Неужели остановится?
– Он сумасшедший, логика его безумна. Нам, кстати, обязательно это сейчас обсуждать? – Саня кивнул назад, на детей.
Тамара дремала, закрыв глаза. Севка с Оксаной, не обращая внимания на взрослые разговоры, обсуждали здания, мимо которых проезжали. С сиденья доносилось: «А что такое „архитектор“?» «Не что, а кто. Видела старые красивые дома? Их архитекторы строили…»
– Я вообще не понимаю, зачем ты об этом говоришь, – сказал Саня. – В смысле пишешь. Мозг чешется?
– Труба зовет.
– Мундштук не проглоти, трубач. Не боишься, что психопат обратит на тебя внимание с твоими репортажами и статьями? Уж больно ты активен. Ради чего рискуешь? А главное – кем рискуешь, ты хоть понимаешь?
Боб не ответил: обиженно скрестил руки на груди и молчал до самого дома.
∗ ∗ ∗
Забавы маньяка, получившего в прессе прозвище Читатило, и впрямь пробирали. Чего только не находили в квартирах, где он побывал! Труп, политый вареньем, украшенный цукатами и слониками из марципана. Труп, обмазанный в несколько слоев ванильной глазурью. Отрезанные головы с напиханной в рот всякой всячиной – то это манная каша, то ощипанная тушка синицы. Ванны, заполненные лимонадом или кефиром. А то вдруг в ванне – простая вода, где в компании с утопленником плавают пластмассовые кораблики и уточки, соски-пустышки, елочные игрушки и почему-то радиоуправляемая модель подлодки… Что касается сковородок с кастрюлями, оставляемых извергом на плите, вернее, их содержимого… эту экзотику, ей-богу, лучше не описывать.
И обязательная находка – две тарелки, красиво расставленные на обеденном столе. С положенным туда… как бы поточнее… лакомством.
А жертвами были дети. Всегда – только дети. Школьники младших классов или дошкольники.
Вычурность убийств, их неповторяемость сбивала с толку, долгое время не позволяла выстроить хоть какую-то систему. Пока, наконец, кто-то не догадался, что безумец всего лишь реализует сюжеты из книги. И книга эта, как ни странно, оказалась детской. Мало того, автор ее, известнейший писатель, можно сказать мэтр, жил здесь же, был почетным горожанином… Сведения просочились из следственных кабинетов в прессу, тогда-то и возникло первоначальное прозвище маньяка – Читатель, естественным образом превратившись в Читатило…
∗ ∗ ∗
Едва припарковались, инициативный Севка сразу взял быка за рога:
– Папа, а почему мне за ведение дневника только «хорошо»?
– Потому что всегда отсутствует подпись родителей, – абсолютно серьезно ответил Санька.
∗ ∗ ∗
Как замечено классиком: подставь в обычную поваренную книгу вместо слов «говядина» или «свинина» слово «человек», и получишь идеальный ужастик.
А если подставить слово «ребёнок»?
А если людоед – реален, и книжные рецепты для него – нормальная практика?
Получим идеальную связь литературы с жизнью, фактически симбиоз.
Я, правда, ни разу не людоед. Бывает, думаю: взять бы и попробовать блюдо, приготовленное мной. Из уважения, что ли, пусть и не хочется. Проделана большая работа, да и ребенка зачем обижать… Где-то писали, что самое вкусное – щёки. Также ценятся уши… Нет, все равно не пробую. Потому что – ну не людоед я, какие бы слухи обо мне ни распускали!
Они назвали меня Читателем. Хотя я не столько читатель, сколько реконструктор написанного. Все в жизни случается впервые: первое убийство, первая книга… Рваная, без обложки – тем и ценна. Массивная глянцевая обложка сорвана, когда книга внезапно превращается в орудие. Страничный блок разваливается, иллюстрированные истории рассыпаются, закрывая мёртвое тельце…
Сильные воспоминания.