Черти у Черты. 

Маленький Пьер очень боялся оставаться дома один. Когда его родители уходили на работу, для него в квартире оставалось всего два места, где его не ждало, чтобы унести в ничто, нечто — его комната и зал. Кухня, коридор, туалет, ванная, другие комнаты для него оказывались недоступны. Да и в его комнате нечто порой оказывалось под самой кроватью, только там оно не имело никакой силы, и забрать Пьера могло только если он вдруг свешивал вниз руку или ногу. Поэтому Пьер научился есть с запасом, откладывая себе из утренней порции, и всегда просил добавку. Так он стал жадным. Пьер боялся ходить в туалет, и он стал делать это в окно или в большой горшок с цветами. А со временем, начал писаться в постель. И ему было стыдно, но при этом - тепло и уютно. Пьер привык спать у стенки, вжавшись в неё, и постепенно это сжатие стало таким привычным, что он начал сутулиться. 

Пьер уже ходил в среднюю школу, нечто уже давно не ждало его в комнатах, да ведь его никогда и не существовало. Только почему-то от встречи с несуществующим Пьер до сих пор иногда писался в кровать, ходил сгорбившись, и всё время норовил съесть всё, что было в ближайшем доступе. 

Родители Пьера поссорились и развелись, когда ему было десять, он жил с мамой и бабушкой, а к папе иногда приходил в гости. И однажды у папы появился ребёнок. Её назвали Аглая. Пьер уже учился в институте, и нет-нет, да начинал задумываться о собственных детях, чаще о том, что их у него точно не будет. 

Он часто оставался дома с маленькой Аглаей, и когда она чуть подросла, то стала рассказывать ему про нечто, которое жило в их квартире. Оно хотело утащить её в ничто, и поэтому Аглая плохо спала и часто плакала. Пьер уже давно не писался в постель, но тут у него что-то сжалось внизу, и он как будто ощутил себя маленьким, в мокрой постели, с чем-то очень страшным под ней. 

В следующий раз, когда папа и его жена ушли на работу, Пьер пришёл к Аглае. Они поиграли, а затем легли спать — Пьер возле Аглаи. 

И вот ночью Пьер отчетливо слышит, как под кроватью что-то начинает шуршать и перешёптываться. И так мерзко это делает, что аж мурашки забегали. Аглая плотнее вжалась в Пьера, а он схватил приготовленную заранее лампу, скатился вниз и сунул её под кровать. 

А под кроватью — Черта, а у черты — Черти. А за чертой — ничего. Сидят черти перед ней, кто шашлыки жарит в спичечном коробке, кто в шашки играет, кто в салочки, кто просто пузо чешет. 

Пьер смотрит на всё это дело, и хуеет потихонечку. Вы кто? Что тут делаете? — севшим голосом спрашивает. Черти косятся исподлобья — а не видно, кто? У Черты сидим, тоже не видно? Вглядывается Пьер, но всё равно не видит, что там, за чертой.

— А за чертой что?

— Да нет там ни черта, сами вот головы ломаем, — но что за черту ни кинешь — всё просто исчезает. А сами мы подойти боимся. 

Тут свешивает кудрявую головку с кровати Аглая.

— Какие вы милые! — и улыбается. — А я вас боялась. Что вы у меня под кроватью забыли? 

— Так мы же не помним, может что и забыли. А так — вон, у Черты сидим. 

Смотрят Пьер с Аглаей на чертей, и вроде и сказать больше нечего, а вроде и так много ещё хочется. 

И вдруг вспоминает Пьер то ничто, которое он раньше боялся. Смотрит он за черту и понимает вдруг, что она — последняя. И за ней действительно ничто. И это ничто — оно другое, не то, которое у него в детстве было. 

А Аглае так всё это понравилось, что спускается она на пол, мигом уменьшается и бежит к чертям, в салочки играть. Пьер старается до неё дотянуться, но кровать словно стала большой, а Пьер, наоборот, уменьшился, и никак не получается у него. И вот видит он, что Аглая, с чертями развлекаясь, оказалась у самой черты и в какой-то момент раз — и провалилась за неё. Ринулся он следом — только так страшно ему стало, что замер Пьер на полпути. А тут и черти исчезли, и черта, и даже кровать. 

На утро Пьер открыл глаза и тут же набрал номер папы. Трубку взял кто-то чужой и далёкий. 

— Здравствуй, сын. 

— Здравствуй, папа. А... Аглая где?

А Аглая оказалась в очень странном месте. Там росли огромные цветы, выше человеческого роста, раскрашенные в удивительные, не виданные на земле цвета. По небу гонялись друг за другом целых три солнца, а воздух был плотным, как кисель, и хорошенько оттолкнувшись и подпрыгнув можно было проплыть в нём несколько метров. 

Аглая смеялась от удовольствия, занимаясь этим, а вскоре умаялась и уснула. И пока она спала, цветы склонили к ней свои разноцветные головы, их корни и листья опутали её тело. Цветы проросли в неё и всю ночь шептали свои сказки её клеткам. Когда Аглая проснулась, она была посреди пустыни, а от цветов остался лишь терпкий сладковатый аромат, который, казалось, теперь источает её кожа. Аглая чувствовала себя полной сил и, неожиданно, очень взрослой. 

Она потянулась, удивляясь, как хорошо она чувствует теперь каждый сантиметр своего тела, и пошла вперёд. Она шла и шла, солнца выписывали наверху причудливые танцы, и вот она вышла к белоснежным, с зелёными прожилками скалам. Прожилки пульсировали, как живые, и когда Аглая прикоснулась к одной из них, то ясно услышала песню, струящуюся в камне. В скале как будто были высечены ступеньки, она поднялась по ним, так высоко, что у неё закружилась голова, и вышла к пещере. Перед входом разводил костёр человек с рыжей бородой, а вокруг всё было усыпано большими рваными листьями. 

— Проходи, садись, скоро будет ужин. 

И действительно, вскоре было готово что-то очень вкусное — только Аглае не хотелось больше есть. Только воды и немного солнца. Бородач усмехнулся, внимательно на неё посмотрел, а затем доел сам обе порции. Вскоре стемнело, и он ушёл в пещеру, а Аглае вынес сноп соломы и стёганое одеяло. Она долго не могла уснуть, глядя на незнакомые звёзды, а когда всё-таки смогла — ей приснился какой-то мальчик, который бежал по холодным каменным коридорам и звал её. Мальчик казался ей очень знакомым, но вот только откуда — она никак не могла вспомнить.

Когда Аглая проснулась, она увидела, что от её талии теперь растут во все стороны лепестки удивительных, каких и не видели на земле, цветов. Она закричала, и из пещеры вышел человек с ведром воды. Он протянул его Аглае, и она принялась жадно пить. Она пила и пила, она всё поняла с последним глотком воды, и тогда человек взял её на руки и отнёс вниз, на другую сторону скал. Там рос лес, совсем неземной и чудесный. Человек принёс Аглаю на поляну, где было много бабочек и яркого солнца, а неподалёку журчал прохладный чистый ручей. Он выкопал неглубокую ямку, поставил в неё ступни Аглаи, затем присыпал их землёй — и ей стало хорошо и спокойно. 

Пьер лежал на своей кровати, не смыкая глаз. Он ждал, думая об Аглае. Он старался нащупать тот страх, который остался у маленького Пьера, далеко внутри. И как только ему удалось — ужас подступил к горлу липкой волной, и Пьер, задыхаясь, опустил руку вниз, а затем сполз с кровати. 

Человек с рыжей бородой встретил его за чертой. Он дал ему карту, нацарапанную на куске коры, и так быстро куда-то подевался, что Пьер не успел ничего спросить. Он взял карту и пошёл через пустыню к далёким скалам. 

Скоро он был на месте, но Аглаи здесь не было. Только рос в середине поляны огромный цветок, ростом выше него, с толстым, как дерево, стеблем и закрытой чашечкой неописуемого цвета. Пьера тянуло к цветку, он отодвинул один лепесток — и увидел Аглаю. Ниже пояса она стала цветком и пила соки из почвы, лепестки росли от её талии, а выше — она выросла, стала совсем девушкой. Она словно спала. Пьер безрезультатно стал тормошить её, а затем принялся обрывать лепестки, один за другим. С последним лепестком Цветок-Аглая проснулась и закричала, а затем подняла с земли лепестки и прикрылась ими. В её глазах не было узнавания, но было нечто такое, ради чего, как Пьер вдруг понял, он проделал весь этот путь.

Следующие несколько дней он провёл у цветка. Лепестки быстро отросли, он мочил в роднике рубашку и выжимал её под корни, собирал с листьев на стебле забавных цветных насекомых, ел пищу, которую он нашёл наверху, в скалах, у заброшенной пещеры. Однажды пошёл дождь, и тогда цветок раскрыл свои нижние лепестки, и Пьер укрылся под ними. Ему было очень больно за то, что он оборвал лепестки. Ему очень хотелось, чтобы цветок чаще раскрывался, но это происходило только утром, на пару часов.

И тогда Пьер сказал ей: «Хорошо, ты лучше знаешь, как тебе быть. Больше я не буду тебе мешать».

Закончилось лето, и начало холодать. Пьер соорудил себе нехитрую хижину, а когда начались заморозки, перебрался жить в пещеру. Теперь он был охотником. Пьер научился мастерски обращаться с найденным в пещере луком, его прежняя одежда изорвалась, и он ходил в выделанной собственноручно шкуре. 

Цветок стал раскрываться чаще. С каждым днём в нём, казалось, оставалось всё меньше человеческого — да и Пьер совсем перестал о нём заботиться.

Уже три дня валил снег.

Пьер потянулся на уютной лежанке в своей пещере, растормошил очаг и погрел остатки вчерашнего ужина. В нём тоже осталось мало от студента Пьера. Он потянулся и вспомнил, что не навещал цветок уже месяц. Он, по правде сказать, уже и не очень помнил, зачем его нужно навещать. Но это почему-то казалось важным. Пьер закутался в шкуры и спустился вниз по каменной лестнице. Цветок совсем замёрз и лежал на покрытой белым земле. Пьер подошёл и погладил её волосы, а у цветка только чуть дрогнули в ответ ресницы. Он взял свой каменный топор и принялся долбить мёрзлую землю. Оказалось, что вместо корней у цветка были две маленькие ступни. Она обняла Пьера за шею, и он отнёс её наверх, к костру. В пещере она вновь защебетала. И впервые Пьер понял смысл слов.

— Мне плохо здесь, без земли. Одной моей половине. Я не знаю, замёрзну ли на улице, но здесь мне плохо. 

Пьер молча оделся и вышел, а вернулся с большими камнями, из них он соорудил подобие горшка и наполнил его землёй.

— Мне плохо здесь, без солнца. Я не могу жить только в земле и есть только воду.

Пьер взял топор и прорубил в пещере окошко, прямо над тем местом, где рос цветок.

— Мне плохо здесь, без воздуха и ветра. Здесь слишком много твоего. Оно мне не подходит. Спасибо тебе, но лучше отнеси меня обратно.

Пьер почувствовал злость. Такую злость, какую не чувствовал уже очень давно. Он поднял кусок угля и нарисовал черту, между ней и собой.

— У тебя же есть ступни. Уходи, если хочешь. И приходи греться, если совсем замёрзнешь. Но не переходи сюда, ко мне — это будет слишком больно для меня. Я так много для тебя делал.

— Для меня ли? Или, для себя?

Но Пьер уже отвернулся лицом к стене и смотрел на блики от костра, чтобы она не видела его слёз. Цветок встала на свои ступни, сделала несколько неуверенных шагов, захотела подойти к Пьеру, но не смогла переступить черту. Она зябко прикрылась лепестками и вышла в снег. 

Нечто начало копошится во всех углах. Нечто перешёптывалось и смеялось — и Пьер увидел, что в его пещере везде черти. Они сидели на стенах и на нехитрой утвари, играли, кто в шашки, а кто в салочки. 

Пещера вдруг стала очень зыбкой, а снежинки, залетающие в неё — большими, и одна из них налетела на Пьера и сбила его с ног, а затем зацепила, вынесла из пещеры и закрутила в водоворот снега и непрожитых чувств.

Пьер проснулся. У его кровати сидел отец, и гладил его по волосам. Пьер понял, что больше не будет бояться того, что под кроватью, хотя оно всегда будет там.

— Здравствуй, Папа. А Аглая вернулась?

И снег в глазах отца оказался лучшим ответом.

А то, что было в них, за снегом, похожее на покой зимнего леса — очень напомнило ему себя.