Черта Характера

Это как состричь волосы, изменить прическу, которую ты носила с подросткового возраста. «Хм, а пойдет ли мне каре?»

А пойдет ли мне быть здоровой? Когда была маленькой, я боялась темноты. Боялась я её вплоть до 13 лет, и когда страх стал исчезать, какая-то ткань внутри меня изменилась, я изменилась. Человека определяют его недостатки.

И это же у меня не болезнь, а характеристика. Светофор отсчитывает последние цифры. Я останавливаюсь. Я выдыхаю изо рта пар, затем поджимаю и облизываю губы. Стою в нерешительности, только вовсе не волнуюсь. Я не волнуюсь, я жду.

Слева и справа от меня светофоры, два разных направления, право и лево.

Слева — больница. Я записалась туда по воле парня.

Даша, вылечись, Дашенька, вылечись. Даша! Вылечись…

Хах, но какая ж это болезнь, это моя история. История, написанная в интернете, сказанная вслух. Это моя история — это я. Это 8 лет стабильности. И исчезни это, кем же я буду…

Я не решаюсь.

Вчера. Он сидел со мной на кухне

Чайник орал, чтобы его выключили. Вода бурлила на плите, но мы смотрели только друг на друга, мы забылись, не могли опустить глаза.

Он злился, казалось, готов был заехать по лицу за упрямство, за нежелание хоть что-то сделать.

— Я не могу! — я заплакала. Да, пыталась сдержать слезы, пыталась вот так перед ним не разрыдаться. Это стыд и вина. Таким не гордятся, но тогда почему же, почему же, почему же, почему я хочу упасть ему в ноги, и кричать, царапать, драть его брюки и говорить: «Саша! Сашечка, пожалуйста, пожалуйста, пойми! Пойми меня!»

— Представь себе, я тоже много чего не могу, — ответил он. — Но хватит, блин, корчить принцессу! Ты… Ты не понимаешь. Её ж из башни никто не спасет. И башни никакой нет. И… И… Да выключи ж ты этот чертов чайник!

И только я дернулась его выключить, он сам встал и повернул газовый кран. Я прикрыла лицо руками.

— Башни никакой нет… Поэтому мы можем тебе помочь. Такие вещи сами… Они не исчезают сами по себе.

За спиной зазвенели чашки, хлопнул шкафчик. Когда льется кипяток, звук такой мягкий… Саша поставил на стол чай.

— Мама скоро придет, — сказала я.

— Ну и что что придет, — ответил Саша, не повышая голос, но в раздражении, что перебила его мысль. Он с громким ударом поставил чайник обратно. — Уж пять минут-то она меня потерпит?

Потерпит, мама потерпит его, а он потерпит меня, а я. Я подумала, как же противно быть мной!

— Я! — слишком громко выкрикнула, с риском на скандал, поэтому исправилась. — Я… Саша, мне трудно это выносить. Зачем ты пришел? В очередной раз покричать на меня?

Он закрыл глаза, и делая глубокий вдох, стал размешивать сахар. Чайная ложка звенела.

— Да я просто как-то не хочу, чтобы ты сдохла, — ответил он, при этом истерично похихикивая. — Ты говоришь ерунду… Боже, ну Даш, ну посмотри на меня. Скажи теперь, почему я об этом не знал?

— Мне было стыдно.

— Это ведь так опасно. Я зашел в сеть и увидел все эти статьи. Ты уже сотни раз могла умереть от остановки сердца, от передозировки теми дурацкими таблетками, захлебнуться рвотой, в конце концов.

— Как видишь, живучая, — ответила я.

Мы просидели в тишине ещё минуты три. Затем я посмотрела на него исподлобья и сказала:

— Брось меня, пока не поздно.

Одно предложение. Будто перечеркнуть себя. Просьба оставить меня просто чтобы он не мучился с такой ношей. Я ведь не ради него так себя веду. Просто пытаюсь придумать себе внешнюю мотивацию. А на деле просто привыкла. Не могу иначе жить, не срываясь с диет и не вызывая рвоту.

Он такой красивый, он красивее всех, кого я видела и такой худой. С такими худыми парнями встречаются только настоящие красавицы. А еще он умный, и я должна бы компенсировать отсутствие у себя дипломной бумажки о высшем образовании хоть чем-то, хоть как-то. Но я давным-давно поймала себя на мысли, что я не такая, как они. Я не такая, как те девушки из сети. Я себя не ненавижу, не хочу изменить до смерти или ещё что-то.

Я просто не могу иначе жить, потому что привыкла.

— Нет, Даша. Я тебя не брошу, — сказал он вставая из-за стола. — Я больше не могу так с тобой говорить. Ерунда вроде, но твоя дурость меня... Короче, я жду тебя дома. Возвращайся и больше не сбегай.

Я не нашлась, что ответить. В коридоре он зашуршал курткой, всё же столкнулся в дверях с мамой. Я услышала, как они буркнули друг другу приветствия.

С чего это все. И почему этот парень пытается сделать что-то с моей болезнью? Хах, да только какая болезнь… Это бренд. Мой маленький инстаграм-бренд.

Проблемы стали превращаться в инфоповод с того самого момента, когда я создала свой закрытый профиль и начала подписываться на такие же аккаунты худеющих и набирающих. Вроде как для мотивации — на деле от одиночества.

Даже о произошедшем с нами в аэропорту первым делом узнали мои подписчики. Потом только сказала подруге.

Аэропорт, посадка на самолет заканчивается. Отпуск в Европе грозит накрыться.

Тогда, матерясь, Саша не мог понять, что это такое я учудила. Просто перед нами стоит полицейский и размахивает возле моего лица пакетиком с таблетками. И я же не могла сказать: «Это мой стандартный набор, Сашенька, Солнце. Без него я сдохну».

В мою аптечку первой помощи всегда входят слабительные — их ты пьешь после обеда таблетки четыре и на ночь пластинку; потом шла мочегонка — она мне как бы уже и не нужна, но просто слезть никак, за мочегонкой аспаркам — это для сердца, кто-то в сети писал, что мочегонные вымывают кальций и вредят сердцу, поэтому надо пить аспаркам, потом шел антидепрессант — я знала, что мы едем на отдых, что там шведский стол, что там будет еда и еда, и что если я не выпью волшебную отбивающую аппетит таблетку, я буду есть, очень много есть. Поэтому свой набор я захватила в десятикратном количестве.

Саша не понял. Никто не понял. Самолет улетел без нас.

— Но ведь нас не арестовали, это уже хорошо, — сдуру ляпнула я, когда все закончилось. Я была на стрессе, перепуганная до смерти после четырех часов выяснений.

Полицейские качали головой, и все вокруг смотрели и видели во мне наркоманку. А Саша не мог усидеть на месте и постоянно спрашивал меня: «Даша, это что, это что, что это? Даш?»

Потом я ему во всем призналась, дома. И он сказал… Нет, он ничего не сказал. Он просто упал в кресло, уставился на меня, и только просидев несколько минут молча, под звук тикающих на всю квартиру часов он сказал:

— Как ты могла скрывать это...

Я сбежала к матери в тот же вечер.

Как же я могла скрывать... Не знаю, как, но получалось. Почему-то мне всегда казалось, что я делаю это чуть ли не на виду. Навыки были ещё со школы, когда после плотного ужина я бежала в ванную, включала на всю дурь шланг и, пока делала вид, что моюсь, наклонялась над унитазом, вызывая рвоту. Сложнее дела обстояли с завтраками. Сначала я блевала спокойно и безо всяких алиби, а потом… Потом я как-то такая выхожу с красными глазами и мама спрашивает: «Тебя вырвало?». И я отвечаю, что да.

Тогда мне показалось, что вместо позвоночника внутри ледяной стержень.

Это такой хороший способ жить: есть и выворачивать. Странно, но еда — это больше коммуникация с человеком. И стоит тебе сесть на диету и не есть что-то, что ест он, между вами рвется какой-то скрепляющий тросик.

Я всегда любила есть в компании, потому что ненавидела скуку. А еда — только одна половинка развлечения, как у… Не знаю, как у персика или абрикосы. Ты как бы наполняешь себя ментально общением и физически чем-то вкусным.

Черт, потом мне стало плевать на компанию. Нет, даже не плевать, просто никто не мог так часто и густо перекусывать со мной, а мне только становилось стыдно. Тяжело вынести на себе этот удивленный взгляд: «Как ты можешь столько есть?».

У меня есть идеал. Её зовут Марина, и она моя мачеха. Мама её ненавидит, и я должна была, наверное.

Ведь может так быть, что эта женщина сломала мне жизнь? Во время одной из моих ночевок у отца она тогда мне, маминой любимице, самоуверенному откормышу очень и очень давно сказала: «Тебе уже 14, и пока другие девчонки танцуют, ты не можешь без отдышки подняться на пятый этаж».

Это была правда, потому что я была полнее других, и мне было нормально. Я будто в упор не видела то, какой была моя собственная мама и какой была Марина, будто вообще не понимала, почему отец выбрал другую женщину. А потом поняла, потом ужаснулась и возненавидела мать, стала видеть в ней только худшее и пытаться не походить на неё во всем, чём только можно.

Марина вставала в половину шестого и, только почистив зубы, переодевалась в шорты, включала на телевизоре какое-то видео по фитнесу и прыгала.

Было забавно просыпаться от звука шлепков её домашних кроссовок о ковер. Пока Марина занималась, с неё сходило семь потов. Только после душа она шла готовить завтрак. Или тосты с авокадо или салат с тунцом, или овсянка с йогуртом — сама она завтракала легко и как-то по-журнальному, нам с отцом готовила что-то поплотнее. Папа уже не удивлялся — удивлялась я. Но потом... Потом я стала копировать.

За 8 лет я срослась с этим. Это мой образ. Это буду не я без диет, без появившейся после булимии. Что будет, если кто-то просто возьмет и вырежет этот бракованный фрагмент на пленке? Фильм покажется короче.

Выброси в урну 8 лет себя, Даш!

Но конечно, я могу запросто пойти и вылечиться. Просто собрать себя в охапку, трижды постучать в дверь. Да, Некрасова. Да, Дарья Владимировна. Да. Да, булимия. Да, боюсь поправиться. А на самом деле уже далеко всё равно — просто дурная привычка. Доктор... Доктор?

Ах, Саша, Саша. Я же художник. А ты же знаешь: все мы должны быть с особенностями. Это я. Моя черта. И ты должен любить меня такой...

Мама возвращается домой редко в хорошем настроении. Я не ненавижу ее, но когда она начинает орать, мне хочется ее удавить. Она толстая и противная. Будто только и может, что сетовать, ругать отца. И, общаясь с Сашей, сама себе повторяю: «Не будь, как мама, не будь, как мама».

— Ну как, помирился он с тобой? — мать кивнула на прихожую, где столкнулась с Сашей.

Я уже ничего не хочу говорить ей, только покачала головой. И правда, почему я не пошла с Сашей, не вернулась на нашу квартиру, пусть и сгорая со стыда. И ведь он поможет.

— А он тебе нужен? — увещевала мама. — Суп ела?

— Нет, — я не хотела. Снова начала пить таблетки от аппетита. Моя глотка будто стала вполовину меньше, и от этого трудно дышать даже.

И боже мой, я радовалась этой апатии как способу похудеть.

Наконец-то я похудею!

— Хочешь как эта сука костлявая быть, — пробормотала себе под нос мать. — Да ты и так на мумию похожа стала. Как смерть… Оно-то и понятно, чего ты с парнем своим не в ладах. Думаешь, ему такое горе надо?

— Мама, я пройдусь.

Спускаясь в лифте, я набирала Сашу — только бы он не успел сесть на автобус.

Мы встретились около большого хлебного магазина. Я его ненавидела, этот магазин. Особенно по утрам. Когда рано-рано они начинают готовить выпечку — и она пахнет. И хочется есть… А я чаще всего срываюсь на хлеб.

Я ненавижу выпечку потому что люблю! Меня разрывало от приторных воспоминаний, потому что хотелось расслабиться. И вот, если я себе откажу в мягкой белой булке, я словно накричу на ребенка, на маленькую себя. А разве та Даша любила, когда на нее кричат?

Она не выносила.

— Прости меня, поехали домой сегодня вместе, пожалуйста.

— Поехали, — сказал он, обнимая меня. — Поехали.

До нашей съемной квартиры добираться было долго, особенно это раздражало по утрам — город стал в пробке, а ты среди тысячи тысяч людей в тысяче тысяч машин замер, и твои сорок минут автобусом превращались в полтора, а то и два часа.

Мы оба вваливались в постель всегда уставшими, злыми.

Он ездил в офис каждый день, я часто оставалась дома одна — какая разница, рисовать иллюстрации в офисе или на диване. Но на рисовку иллюстраций у меня уходило едва три часа, а остальное забивалось забиванием в себя еды.

Саша лег молча, повернувшись ко мне спиной. Я видела, как он что-то печатает в телефоне.

— Завтра я позвоню и запишу тебя к доктору, договорились?

— Договорились.

— Я нашел тебе психотерапевта.

Я хмыкнула.

— Мама мне всегда говорила, что к мозгоправам ходят только больные на голову окончательно. Её тётя попыталась заставить пойти. Я это, конечно, смутно помню, но все же. Ни в какую.

Саша перевернулся на спину и вытянул руку вдоль подушки. Я легла на неё прижалась к нему.

Но он не мог себя сдержать, чтобы опять не заговорить всё о том же.

— Скажи мне только, почему? Почему нельзя без самоубийств, таких медленных и тихих. Ты же... Тебе не надо худеть. Я люблю тебя такой, какая ты есть. — Чистый пододеяльник так приятно шуршал от каждого его движения.

— Да в том-то и дело что ты ведь видишь меня уже похудевшей! Ты подумаешь, что я сука какая-то. Короче, я... ужасно похожа на мать. А таких никто не любит. Типа знаешь, кому нужны такие бабы, которые... ну, типа: я все сама, я все смогу, сэлф-мэйд женщина и т.д. по списку, а на деле рыдает каждый день и на семье срывается. Я боюсь быть такой... поддельно мощной что ли.

— Поверь, тебя тяжело назвать мощной. И... Ладно, если ты поэтому хочешь быть не как мама, то ешь умеренно. Спорт и тренировки, как у твоей мачехи.

— Ты будто сошел из комментариев во Вконтактике. Там все тоже так говорят: «Кончай страдать херней, ешь умеренно и занимайся спортом». Гавно это. — Лежа, я кое-как пожала плечами. — Не, я, конечно, хочу так жить, но не могу. Быть честной, у меня и к Марине отторжение. Эти мамины лекции. Я бы могла, как она, скакать по дому и вечерами медитировать. Я бы могла есть по-другому. Но... Пока желудок не будет разрывать от сожранного, ты не сыт. И ещё какая прогулка может быть без «побаловать себя сладеньким». Саш, я балансирую между ними. Я, предательница, восхищаюсь мачехой, но при этом люблю и вместе с тем ненавижу маму и веду себя так же, как и она. Я так на неё похожа! И мне страшно, что я так привязана к тебе, но я не хочу! Мой кошмар — поправиться, стать нудной прилипалой к тебе, надоесть.

Я привыкла. Я слишком привыкла.

Я заплакала. Он обнял меня.

— Мне так стыдно... — рыдала я ему в плечо. — Так стыдно, что я так с матерью, с воспитавшей меня в одиночестве женщиной... Ей было так больно, — сказала я. — Знаешь, просто развод превращается в такую большую трагедию. И… Что я запомнила… — я откинулась на спину. От вспышки слез мой голос стал таким же низким, как когда я только что поблевала. — Я ведь вставала рано с детства. И мама — я просто смотрела на то, как она готовит или ещё что-то делает по дому — и мама нарезала овощи на рагу. Такая картинка яркая: морковка кубиками лежит в миске. Она плачет от лука. А днем ранее мама с папой тогда повздорили. Вообще я так поняла, что он начал гулять на сторону. А потом он пытался помириться, а мама что-то обидное выкрикни, а папа ж завелся… Они не разговаривали. И мама была от этого такая взвинченная. И я точно помню, что все это рагу было затеяно для примирения. В духовке у неё пёкся его любимый рулет с вишней, что-то ещё бурлило на сковородке. А пахло… Было слышно, что папа тоже проснулся, он что-то делал в зале, но дверь была прикрыта — не увидишь. Мама несколько раз подходила к ней, потом возвращалась назад. А теперь только я понимаю, что она просто не решалась помириться. Он зашел на кухню выпить воды, мама замерла, опустила глаза. Она такая идиотка была. Потом отец снова пошел в зал, чем-то зашуршал, и мы сквозь дверной проем видим как он уходит, — я развела руками, и улыбнулась. И эта моя улыбка предшествовала смеху, такому смеху, когда ничего не остается делать, кроме как хохотать от горя. — Он просто уходит! Она... она кидается туда, к нему! (Так быстро вообще) Или это у меня в памяти оно исказилось… но она побежала, а перед самой входной дверью, в коридоре замерла, будто врезалась в силовое поле. И все, Саш. Мама заходит назад и говорит зеркалу (а меня будто нет, потому что я молчу, ничего не понимаю, вообще вроде как не осознаю, но всё ж оно записывается, сюда, в головку мою крошечную записывается). Да, вот, — я вернулась к речи. — И она говорит зеркалу: «Унизиться и побежать за ним?» Потом она бормотала что-то про падать перед ним на колени. Конечно, ей этого так хотелось, но… вместо этого мама начала плакать. Потом что-то будто в ней взрывается, мама бросается к телефону, шепча: «Позвонить, позвонить». Но и телефон оставила. Он слишком сильно её к себе привязал. Даже не так, она сама к нему привязалась, потому что забыла о себе. Вот как у нас говорят — положить карьеру на алтарь семьи. И мама положила, а вместе с тем положила на себя болт.

— Страшно это все, конечно, — сказал Саша, садясь в постели. Он почесал затылок, затем зачесал рукой растрёпанные от подушки волосы назад. — Но маму жалко больше всего. Видишь. А может, ей нужна была помощь, но не советы её подружек, а правда послушать сестру и пойти к доктору.

— И тебя она не любит, потому что боится, — я продолжала говорить своё. — И орет на меня за то, что я хожу в гости к отцу и Марине, часто тоже поэтому. Боится одиночества мама. Вот только бесит, что мы плохие, а сама она такая великая жертвенная лань, потому что…

— Нет. Это понятно. Ей надо было куда-то себя вылить, вот она и выливает в семью.

— Ей нравится это. Ей нравится страдать, быть неценимой матерью, брошенной гадом мужем женщиной, потому что зачем быть сильной, если можно так. А появись у нее кто, на что останется жаловаться? Нашла себе скорлупку и сидит в ней. Аж зло берет. Знаешь...

— В любом случае, мама тебя воспитала, Даш. И в художку давным-давно отдала, и работала, чтоб прокормить. Ну, ты знаешь... Не всё в маме плохое. Мало ли что она говорила, главное — действия.

— Она меня не воспитывала, а берегла от чужих глаз! — я быстро села в постели поджала под себя ноги, чтобы Саша лучше меня видел, чтобы быть выше и доказать правоту. — Понимаешь, когда я была без нее, мне было лучше. И сейчас — да я статьи читала, что это она меня в детстве закармливала и вот откуда пришло вот это вот объедание моё.

Мы уснули.

Ночью мне приснилась моя первая работа — с одногруппницей рисовали на стенах детского сада героев мультиков. Я забивала время между парами и домом работой, чтоб хоть что-то делать и не оставаться дома наедине с кухней, пока мама работает. Потому что в пустой квартире ты слишком уставшая, чтобы что-то учить, но зато тебя всю дергает, потому что в желудке пусто.

Когда я проснулась, Саша ещё сопел. В комнате было темно. Я поморщилась от холода и подошла к окну — поднималось солнце. Новый день как новый шанс всё изменить. Но тут же побежала в туалет. Без этого уже никак (слабительное плюс мочегонное).

Были ли у меня когда-то ремиссии? Конечно, за восемь-то лет, но во время них я разве что становилась полнее, более нервной, а лицо от вредной еды покрывалось мелкими прыщиками. И хотелось только одного — запереться дома, не надевать ничего обтягивающего — только бы одежда не показывала тебе: «Ты становишься толще, становишься толще». И когда я не блевала, было страшно ездить домой к папе, потому что стыдно. Марина ведь видела, что я становилась на пару размеров больше и говорила об этом вслух. И наоборот: она не забывала сказать, что гордится моей выдержкой, когда я в очередной раз показывалась, сбросив 10 килограммов. Кожа так сильно растянута — это моя норма, обыденность — 10 сбрось и 10 набери.

Раньше я объедалась почти каждый день, от страха и скуки. Когда мы сошлись и я съехала от мамы, я почувствовала себя свободнее. Я хозяйка, я контролирую свой рацион и могу худеть как хочу.

Мой дневник в Инстаграме не был витиевато назван — dashato45. Подписчики появлялись по мере того как я начинала фолловить другие аккаунты. Меня читали, комментировали. Я чувствовала, как по всей стране разбросаны такие же девочки, как я, с похожими проблемами. И это заставляло меня быть откровеннее, делиться почти всеми своими переживаниями и историями. Он стал моей второй жизнью.

Кроме дневника я изливала душу подруге, Алине. Она делала ногти, и это было вполне естественно — приходить к ней, усаживаться за маникюрный столик напротив неё и трепаться.

С другими людьми было проще, чем с мамой. И, наверное, для меня говорить кому-то о своей булимии было таким же удовольствием, как для мамы рассказывать о давно пережитом разводе. Я хотела сказать маме, но почему-то во время наших бесед она умело переводила тему на себя. А ещё и чтоб на жалость надавить, говорит, мол: отцу-то ты своему не нужна, а я сама недоедаю — тебе в рот, тебе, дочка

Я приготовила две порции омлета и разбудила Сашу. Одеваясь, он не торопился — совы всегда ленивые.

Он опять затронул эту тему, опять начал говорить со мной о еде и морщился.

— То есть, ты каждый раз, когда я, уходил из дому, устраивала такое.

— Почти. Сначала рисовать, потом я уставала, делала кофеек, потом опять рисовать. Потом обед, но после съеденного я понимала, что не наелась, брала себе ещё что-то, ещё, пиццу, может, заказывала. Объедалась — и ни о какой работе речь уже не шла. Я живу, чтобы кушать…

Всё чаще после моих откровенных реплик о себе у него не было слов, он задумывался и молча куда-то смотрел.

Саша ушел на работу.

Я слишком много вспоминала обо всем. О детстве. Об этом бегстве от чего-то в спокойствие. Завтрак показался мне слишком лёгким, так что я заглянула в холодильник с решением пожарить себе ещё немного омлета с овощами.

Каждый прием пищи я фотографировала и бросала в инсту. В среднем в день выходило пять-шесть постов. И под каждым я писала свои мысли. Это было просто — такая быстрая обратная связь. Мои подписчики знали Сашу, знали маму, Марину и отца, знали Алину, и вообще всех-всех, о ком я рассказывала.

И вдруг я подумала, что этого может и не быть. Всё это исчезнет, только я избавлюсь от булимии.

«Человек определяется недостатками. В мире дочерта добрых и красивых девушек, но у каждой свой недостаток, своя заноза — от храпа по ночам до любви к садизму», — я так писала.

После обеда я снова побежала в туалет и расплакалась. Так дальше быть не может. Не может! Не может!

Я взяла адрес доктора, что нашел Саша. Он хотела позвонить вечером, но я не выдержала. Поехала туда. Быстрее. Будто задыхаясь.

Вылечиться, выжить, освободиться.

И вот, моё сегодня.

Я стою напротив частной клиники. Два светофора. Сердце начинает биться прерывисто. Я давно знаю, что у меня аритмия, и для моего «стажа» это нормально. У меня нет страха умереть, потому что я крепкая, потому что такие не умирают.

Но прерывистая дробь внутри раздирает. Я называю такие штуки припадками — я прекращаю думать, как человек, а просто отдаюсь этому ужасному инстинкту. Надо себя успокоить. Мне надо себя чем-то занять. Этот голод возникает не в голове. Он возникает чуть глубже корня языка, в глотке, и ты должен постоянно его утолять.

А там, где другой светофор, в противоположной от больницы стороне, справа… Там хлебная лавка. Прямо как возле моего дома.

А как пахнет хлеб? Он пахнет бегством. Он пахнет бабушкиным домом. Это самый полный, самый нужный тебе запах. Ты будто чувствуешь себя дома, далеко-далеко в детстве. Вспоминаешь, как у покойной бабушки в селе — она пекла хлеб сама. И было легче жить, было легче просто потому, что этот запах наполнял, расслаблял, и тебе не надо было ни о чем беспокоиться. Ты успокаивалась сама по себе, потому что отец с матерью оставались далеко-далеко в городе, их крик не долетал до тебя через сотню километров дороги. А бабушка — какая у меня была хорошая бабушка. Она готовила мне домашнее морковное печенье, я брала его с собой, когда бежала к соседским детям и... хлеб... Этот хлеб.

Хлеба хочу.

Я сцепила зубы в истерическом оскале и заплакала. Это как уголовник, который, выйдя на свободу, не может её вынести и вновь убивает.

Кем же я буду, когда булимия исчезнет. И кто меня защитит от скуки, от жажды внимания, от безобразности и безобразия…

На светофоре у клиники осталось 14 секунд. На светофоре справа — 4.

Я сворачиваю не туда.