Черное и белое

Один из главных страхов всей моей жизни, начинающийся с раннего детства - страх «Мертвой царевны». Неживая жизнь, тихо качающаяся в хрустальном гробу, отвергнутое предупреждение пса, отравленное яблоко. Однако возможно больше всего этого пугает странный и тревожащий характер конфликта между черным и белым.

Главная носительница смерти и отравленного дара однозначно принадлежит к стороне черного, об это свидетельствует и ее имя - Чернавка. Однако посылает ее именно свет, оказавшийся в недостаточной степени светом, и не могущий с этим смириться: главной причиной ревности царицы-матери становится отрицательный ответ на вопрос “я ль на свете всех белее”. Черный - лишь посланник ревности белого и светлого к еще более светлому, порожденный стремлением сделать собственную черноту несуществующей, вычеркнуть из жизни. По сути дела, чернавка - это своего рода сгусток тьмы, выделеямый ревностью света и приобретающий автономию.

Для того, чтобы оживить царевну, цесаревич Елисей ударяется о ее гроб «всей силой». Этого однако оказалось недостаточным для того, чтобы предотвратить воздействие ревности света на судьбу самого Пушкина. Смерть от «белой головы», предсказанная ему гадалкой, была реализована на путях, проторенных ревностью и закончившихся дуэлью на Черной Речке.

Пушкин занимал меня постоянно, и уже довольно рано я познакомился с его черновиками (кажется, это была «Капитанская дочка» - если подумать, тоже почти царевна). Процесс трансформации показался мне поразительным: отбрасывание ненужного, как будто бы встряхивающее весь текст и реальность раз за разом, как просеивают зерно, чтобы упало и отпало все, что поражено духом тяжести и все, что должно упасть - и осталось только неустранимое и необходимое. Та же самая «ревность к светлому», которая заставляет свет превратиться во тьму и ведет к гибели царевны, здесь приводит к противоположному результату: тьма черновика выделяет из себя свет и превращается в беловик (которого бы никогда без черновика не было). Впрочем, и царевна тоже в конечном итоге оживает и тогда оказывается также, что она по-настоящему никогда и не умирала, а лишь долго спала.

Возможно, главное, чему нам следует учиться цесаревича Елисея, а также у Пушкина - это умение биться со всей силой о черное, пока оно не выделить из себя свет, и не давать ввести себя в заблуждение иллюзии того, что черное умерло. Оно всегда только спит. Черное - это сон мира, дремота и забытье, из которого произрастает всякое бодрствование. Однако необходимо также всей силой вглядываться в это «парки бабье лепетанье», и искать в нем смысл. Пробуждать черное и пробуждать мертвых цариц и царей.

Для того, чтобы подобное пробуждение действительно осуществлялось «всей силой», необходима особого рода онтология черновика. Здравый смысл заставляет нас относиться к черновику как к чему-то случайному и преходящему, порожденному исключительно нашей человеческой неспособностью сразу сделать как надо. Если бы на нашем месте оказалось совершенное существо, оно бы, конечно же, избежало стадии черновика и мгновенно и сразу писало бы мир и жизнь набело.

Однако само это предположение уже является следствием метафизики, основывающейся на ревности светлого, которое стремится к тому, чтобы «быть на свете всех белее» и изгнать из себя черное в область несущественного и случайного. Однако оказавшееся там черное наносит ответный удар, переменяя знаки и объявляя несуществующим само светлое. Хрустальный гроб мертвой царевны раскачивается именно между этими двумя полюсами метафизического оптимизма и гностического пессимизма.

Именно поэтому так важны те моменты в теологической традиции, в которых черновик оказывается вмещенным в абсолютное. «Прежде, чем создать наш мир, Господь творил миры и разрушал их»: это высказывание, приписываемое мидрашем рабби Абагу, затем развивается в лурианской каббале в космологии «мертвых царей», царствие и гибель которых предшествует созданию мира. Реальность, как она нам дана, оказывается результатом исправления божественного черновика - однако исправлением, не доведенным до конца.

Основным свойством этого мира оказывается «недоисправленность» - и она носит объективный характер. Не она является результатом нашей слабости и несовершенства, а скорее наоборот - наша недоисправленность это лишь одно из проявлений недоисправленности как одной из основополагающих черт абсолюта. Однако не менее важно здесь и то, что в каждом конкретном состоянии существует возможность исправления (каждый может исправить те зоны недоисправленного, которые соотносятся с корнем его души) - и пусть новый беловик также окажется черновиком, в сам момент пробуждения мертвой царевны мы находимся в абсолютном бодрствовании. В какой-то степени можно сказать, что основной задачей всей философии последних двух столетий было осмысление этой абсолютной реальности черновика. Однако окончательные шаги здесь все еще остается сделать.

Именно опираясь на эту абсолютность мы можем раз за разом всей силой ударяться о раскачивающийся гроб ревности. Ведь не исключено, что и сам страх смерти - это лишь следствие ревности к тем, кто продолжит жить. И также не исключено, что изъяв из ревности ее активное вещество и превратив ее в соревнование чистовиков, мы сможем сделать проблему смерти не особенно значимой. Дочерь царская жива: все мертвые царевны и цари пробуждаются в момент, когда какой угодно черновик превращается в чистовик.