Черная невеста: глава 1

Флоренс не любила общаться с дядюшкой.

Тем более — в его кабинете.

За завтраком можно было сделать вид, что овсянка и сэндвичи с джемом требуют от тебя сосредоточенности (леди не говорят с набитым ртом), а вечером — уйти к себе из гостиной (у леди может заболеть голова от тяжелых запахов, а кузен Бенджи в последнее время очень любил удовое дерево и сандал), а вот кабинет — кабинет это совсем другое. В кабинете говорят о важных вещах, а каждый раз, когда дядюшка говорил с Флоренс о важных вещах, это заканчивалось настоящей головной болью, не выдуманной.

Восемь ступеней вверх, в башенку, по узкой лестнице, освещенной магическими светильниками. Стук в дверь — сердце падало куда-то к желудку, желудок, казалось, подкатывал к горлу, интересная анатомическая реакция — Флоренс знала, что это все лишь глупые метафоры, но именно они лучше всего описывали то, что она чувствовала в тот момент, когда толкала тяжелую дубовую дверь.

В кабинете дядюшки всегда было чисто и пахло хвоей, табаком и бренди. И неприятностями.

Сегодня там пахло еще и ладаном

Ладаном пахло, когда приходил отец Сэмюэль.Черная сутана делала его похожим на злого, нахохлившегося от холода ворона, и приносил он обычно недобрые вести. И письма –— тоже недобрые, те, которые Флоренс хотела бы не читать.

А вот дядюшка читать их любил, вслух, с выражением.

Оливер Силбер обладал глубоким бархатным голосом и мастерски владел им, не хуже иного актера. Флоренс знала, какие острые иглы могли прятаться в этом бархате.

— Мы ждали тебя, дорогая, — дядюшка указал ей на кресло.

Сам он сидел за письменным столом –— и как ни странно сегодня перед ним не было бежевого конверта, зато был графин с лимонадом и хрустальный бокал. В графине плавали зачарованные металлические кубики. Они не позволяли льду таять даже в такую жару, как сегодня, так что лимонад был холодным, а стекло –— запотевшим.

Отец Сэмюэль стоял у окна, заложив руки за спину. Когда Флоренс вошла в кабинет, он обернулся и посмотрел на нее с лучшей из своих улыбок, предназначенных для добродетельных девиц.

Девицам, в чьей добродетели он сомневался, отец Сэмюэль улыбался иначе: скорбно, словно бы мысли о розгах и публичном порицании доставляли ему самому боль.

— Здравствуй, дитя, — сказал он и протянул руку.

Флоренс подошла ближе и поклонилась, коснувшись губами серебряного перстня на руке священника, и лишь потом села в кресло. На самый краешек, положил руки на колени и выпрямив спину.

От запаха ладана мутило.

— Доброго дня, отец Сэмюэль, — сказала Флоренс. –— Доброго дня, дядюшка Оливер.

Оливер Силбер кивнул.

Они не спешили что-то ей говорить, и Флоренс заволновалась.

— Что-то с матушкой?

Отец Сэмюэль, похожий на старого бульдога с хитрым взглядом лисицы, совершенно не по сану хохотнул.

— Похвально стремление дочери узнать, все ли хорошо с матерью ее, но нет, дорогая Флоренс, — он сел в кресло напротив. — Сегодня речь пойдет не о ней.

Кресло словно бы вздохнуло, потому что тело отца Сэмюэля больше подходило не священнику, а грузчику в доках — так говорил кузен Бенджи, сама Флоренс ни в каких доках, конечно, никогда не была.

Тишина повисла такая, что до Флоренс доносилось хрипловатое дыхание отца Сэмюэля. Ему было жарко — стояло начало лета, но погода решила пошалить и жара нарастала. Худенькой Флоренс в ее легком платье — нежный сатин цвета сливок, воздушная вышивка на коротких рукавах, с волосами, забранными наверх, было душновато, но терпимо, а вот отцу Сэмюэлю, должно быть, приходилось тяжело. Делиться с ним лимонадом дядюшка Оливер не спешил.

— Осенью тебе исполнится восемнадцать, Флоренс.

Дядюшка говорил ласково и спокойно.

— Да, это так, сэр, — отозвалась Флоренс и потупила взгляд.

Светлый ковер под ногами сиял чистотой –— горничные вымывали его каждый вечер, так что утром в кабинете пахло лимонным мылом. Флоренс посмотрела на свои атласные туфельки и свела стопы вместе, носок к носку, пятка к пятке.

— Десять лет я воспитывал тебя, как свою родную дочь, — продолжил Оливер Силбер тем же тоном. Почти торжественным. — Оплачивал твои наряды, твою учебу в пансионе, который, к сожалению, разочаровал нас всех…

Отец Сэмюэль кашлянул, потому что при разговоре о пансионе Оливер Силбер терял всю свою уверенность и спокойствие. 

— Твои книги и еду на твоей тарелке, — закончил дядюшка Оливер.

Его холодные серые глаза потемнели.

Силберы все были такими, холодными, как ледышки, только Флоренс получила от отца другую масть: матушка говорила, что ее волосы похожи на красное золото, тусклое от старости, но все еще драгоценное. А глаза — как бренди, шутил отец, и они все смеялись. Дядюшка Оливер смеяться не любил, делал это неохотно и редко.

–— Я благодарна вам, дядя, –— Флоренс снова опустила взгляд на ковер.

Однажды она сама мыла его: чудодейственное лимонное средство от грязных пятен щипало, когда попадало на царапины. Царапины были от осколков: маленькая Флоренс, дочь незадачливого растяпы-художника и взбалмошной Аделины Силбер, позора семейства, так не хотела слушаться мудрого дядюшку, что с яростью бросила на пол хрустальный стакан с бренди.

Дядюшка Оливер тогда был искренне удивлен. Очень удивлен –— и очень зол, и после этого пообещал племяннице, что еще одна такая выходка — и она отправится в обитель святой Гертруды, где от таких выходок лечили ваннами с холодным льдом, ментальными чарами, от которых болела голова, и кровопусканием.

Но Флоренс больше не кидала ни в стены, ни об пол ничего, что могло бы расплескаться или разбиться, не из страха перед наказанием. Служанок было жалко –— им же все убирать.

— Но ты понимаешь, Флоренс, что у меня есть свои собственные дочери, — продолжил дядюшка после минутной заминки. Слова давались ему не без труда, он подбирал их тщательно, словно должен был сообщить что-то неприятное.

Флоренс не могла припомнить такой заботы с его стороны: дядюшка всегда был прям, как удар шпаги, и так же безжалостен. Ко всем, исключая, пожалуй, тех, у кого было побольше власти и денег, чем у него.

— И я должен позаботиться об их будущем. Ты понимаешь, к чему я веду?

Флоренс посмотрела на породистое лицо Оливера Силбера и растерянно моргнула.

Она догадывалась. Но догадываться — это не знать и тем более не понимать, а дядюшка предпочитал четкие ответы. Даже если сама формулировка четкости не предполагала.

И не примут ли прямой ответ за дерзость?

— К сожалению, дядюшка, я не понимаю, к чему вы ведете? — покорно сказала Флоренс.

Дядя Оливер скривился.

— Ваш дядюшка, мисс Голдфинч, пытается сказать о том, что приходит время выбирать свою судьбу, — пробормотал отец Сэмюэль. –— Но его волнение перед этим столь велико, что он идет окольными путями. У благонравной девицы, мисс Голдфинч, не обладающей ни высоким положением в обществе, ни богатым наследством, есть два пути: путь покорности и путь замужества. Невестой бога или невестой человека, согласившегося взять ее в свою семью и заботиться.

Флоренс поняла и похолодела.

— А третий? — вырвалось у нее.

— Я не буду содержать тебя до старости, –— холодно произнес дядя Оливер. — И даже не мечтай о том, чтобы работать, я не позволю тебе позорить нашу семью еще больше! — почти выкрикнул он, заметив, как Флоренс дернулась, потому что собиралась ему возразить.

Флоренс испуганно затихла и шмыгнула носом.

— Тише, сын мой, — сказал отец Сэмюэль так спокойно, словно перед ним был не один из самых богатых людей города, а расстроенный мальчишка. –— Гневливость это грех. 

Дядя Оливер налил в стакан лимонад и осушил его тремя мощными глотками.

Самообладание возвращалось к нему.

— Ты хорошенькая девица, Флоренс, — сказал он. — И умненькая, просто от своей матери унаследовала слишком горячий нрав. И твои мысли, кажется, не испорчены романтической ерундой об истинной любви, так что нам с тобой будет просто. Я дам за тебя приданое.

Он сказал это так, словно пообещал ей корону или место в Сенате, хотя Флоренс отлично знала, что имела на приданое такое же право, как и родные дочери Оливера Силбера. Это приданое, скромное наследство ее матери, лежало в банке и ждало, когда Флоренс достигнет восемнадцати.

В самых смелых мечтах Флоренс эти деньги становились ее билетом в большой мир, а не приданым

— Спасибо, дядюшка, — Флоренс скромно опустила взгляд.

Она понимала, что мечты о большом мире и независимости были очень смелыми — слишком смелыми, но в носу защипало. Оливер Силбер непрозрачно намекнул, что деньги Флоренс увидит только в том случае, если выберет одну дорогу из двух предложенных. Ту, на которой ее ждали кольцо, фата и муж.

В случае, если Флоренс решит пойти путем покорности, то есть — отправиться в монастырь, в котором сейчас жила ее матушка, деньги перейдут монастырю.

Будь дядюшка Оливер чуть более… душевным, любящим, внимательным? Открытым новому? Будь он более мягок, возможно, он бы отпустил ее. Флоренс не была в этом уверена, но помнила женщин, приходящих в дом ее отца: некоторые из них даже были замужем, но даже замужем они оставались вольными и принадлежали в первую очередь самим себе.

Такое в семье Силберов даже представить не могли!

— Твоя мать, Флоренс, доставила нашей семье очень много неудобств, — сказал дядя Оливер. Он смотрел на Флоренс очень пристально, отчего вдруг стало неуютно. — Ее брак был ошибкой, а я не хочу повторения этой ошибки, поэтому сам выберу тебе мужа. Того, кто достоин и не запятнает честь нашей семьи.

Флоренс не сразу поняла, что он имел в виду.

Конечно, договорные браки не были редкостью, да и сам брак был союзом скорее прагматическим, чем романтическим. Флоренс слышала, как ее сестры обсуждали балы и приемы, прогулки в парках и письма от кавалеров. За самой Флоренс никто не ухаживал — из-за происхождения и еще, возможно, потому, что дядюшка прятал ее от света. Не намеренно, не запирал в комнатах, когда приходили гости, просто не выпускал лишний раз в свет. Последние четыре года Флоренс вообще провела в пансионе, а в недели каникул, положенных воспитанницам каждые три месяца, она занималась благотворительностью в монастыре святой Магды. Так что в жизни Флоренс было мало праздничных вечеров и совсем не было балов, а бессмысленной болтовне и сплетням она предпочитала книги.

После возвращения в дядюшкин дом жизнь Флоренс не слишком изменилась. Слишком мало времени прошло для любых изменений.

— Если у тебя есть друг сердца, дитя, — сказал отец Сэмюэль мягко, куда мягче и ласковее, чем дядюшка. — Расскажи о нем. Может быть, он хороший юно..

— Нет у меня никого, — ответила Флоренс, глядя жрецу в глаза.

Откуда взяться в ее жизни хорошему юноше, если Флоренс не выходила в свет?

Это было дерзко, но тот ничего не сказал, только сделал печальный вид и покачал головой.

— Тем лучше, –— дядя Оливер удовлетворенно усмехнулся. –— Тем лучше для тебя, Флоренс, что твоя судьба пока пустой лист. До середины осени ты будешь помолвлена…

— А если нет, — улыбка отца Сэмюэля показалась Флоренс странной, пугающей: так улыбался бы паук, заполучивший в свои сети муху. — Если нет, то для тебя готово место в монастыре святой Магды.

***

Ронану Макаллану перевалило за тридцать и по мнению всех вокруг ему давно пора было выбрать себе хорошенькую девушку с приятным таким приданым и остепениться. Ронану на мнение окружающих было наплевать с колокольни собора святого Патрика. Жениться он не планировал и на то было много причин.

Во-первых, Ронану неплохо жилось одному.

Приличный особняк на Грейволл-сквер давно стал уютным холостяцким логовом, а единственной женщиной, которой разрешалось переставлять фигурки на каминной полке или высказывать Ронану за пыльные портьеры, была экономка миссис Блум. Ронана это совершенно устраивало.

Во-вторых, у Ронана была работа.

Не самая лучшая в мире, но бесконечно любимая, хотя, конечно, иной умник сказал бы, что Черный Ловец — не та карьера, к которой должен стремиться сын Алека Макаллана, младший он или нет. Ловля колдунов, переступивших Закон, была для Ронана сродни азартной охоте, обжигающей острой, звенящей опасностью.

На родине Макалланов верили в Дикую Охоту, осенний призрачный гон, когда духи иного мира проносятся в темных небесах — горе тому, кто услышит их зов! Вот для Ронана очередная погоня за преступником-колдуном была сродни этому зову. Работа над запутанными делами обостряла чувства, ощущение опасности заставляло мысли бежать быстрее гончих, и это все делало Ронана живым.

Оно сосредотачивало его на настоящем, вырывало у призраков прошлого, живших у Ронана в голове.

Ронан Макаллан не хотел жениться, и третьей причиной было то, что однажды у него уже была невеста.

Была — да перестала быть.

Роджер Август Милле, начальник Ронана и близкий друг, встряхнул белую салфетку и положил ее на колени.

Серебряные столовые приборы сверкали в свете десятков свечей, густое красное вино наполняло хрустальные бокалы, пахло женскими духами, томленой с розмарином говядиной и апельсиновым пуншем. Матушка Роджера, Имоджена Милле, давала прием, торжественный ужин, на который Ронан был приглашен и чувствовал себя среди цвета аристократии Логреса, как матерый пес в окружении пушистых котят. Кровь сыновей Эйдина, дикой северной страны, подарила Ронану резкие, острые черты лица и высокий рост: темноволосый и угрюмый, даже в обычной одежде, а не в ловческой черной форме, он притягивал косые, недоверчивые взгляды.

Но обижать леди Имоджену не хотелось — она была прекрасная женщина, почти как мать самого Ронана, да будет заоблачное царство для нее уютным домом.

По крайней мере, ей хватало такта не называть взрослых мужчин “мой мальчик” и расспрашивать их, что они думают о той или иной незамужней девице, сидевшей прямо тут, за широким и длинным столом. А вот леди Тулли, пухленькая, смешливая дама за пятьдесят, вдова лорда Тулли и мать двух его сыновей, кадетов Королевской Морской Академии, путала флирт с бестактностью. Имоджена зачем-то посадила ее рядом с Ронаном, может быть, желая смягчить его обычную суровость соседством с кем-то, чье настроение не может испортить даже известие о том, что флот генерала Уилли затонул в Северном заливе и война с Луарой будет проиграна.

— Абигейл Уоррен сегодня чудо как хороша! — заговорщически прошептала леди Тулли рядом с ухом Ронана.

— Несомненно, — любезно отозвался тот, бросив взгляд на Абигейл.

Хрупкая блондинка в голубом сатине, настолько тонкая, словно дома ее морили голодом, улыбалась своему соседу. Глаза ее буквально лучились — такой блеск Ронан тоже часто видел у голодных.

— А крошка Мэйфлауэр?! 

Крошка Мэйфлауэр и правда была крошкой: по-детски тонкие ручки высовывались из рукавов нарядного, слишком взрослого для нее платья. Она сидела между матерью и смутно знакомым Ронану джентльменом, годящимся ей в отцы, и очень смущалась, когда этот джентльмен за ней ухаживал. Совершенно по-отечески, надо сказать.

— Через пару-тройку лет станет настоящей красавицей, — улыбнулся Ронан.

Леди Тулли сникла.

— Вы упускаете шанс, мистер Макаллан, — сказала она, махнув на Ронана рукой в атласной перчатке. — Нужно выбирать невесту заранее, а то самых красивых разберут  до того, как вы успеете познакомиться.

— Он просто уже женат, — улыбнулся Роджер. 

Он сидел напротив них, спокойный, стройный, почти настоящий логресский принц — в родстве с принцами он, кажется, был, по линии матери. Отблески свечей играли на коротких светлых волосах, темный костюм украшала вышивка серебряной нитью — родовые символы, древняя вязь.

Леди Тулли встрепенулась, как удивленная сова.

— На работе, — сказал Роджер.

Ронан посмотрел на него тем своим взглядом, от которого подозреваемых бросало в холодный пот, а подчиненные начинали работать в три раза усерднее. Роджер был готов рассмеяться.

— А сам-то ты, милый, что думаешь? — леди Тулли сощурилась и покрепче перехватила вилку, словно намеревалась пустить ее в ход против новой жертвы. — Твоя мать шепнула мне по секрету, что у тебя на примете есть девица!

Роджер подвинул к себе тарелку с овощной нарезкой:

— Пять девиц, леди Тулли, — сказал он, улыбаясь с лисьей хитростью. — Не могу выбрать достойную.

— И как же ты думаешь ее выбрать, мой мальчик?

— С помощью графиков и схем, — ответил Роджер. — Устрою им испытания и решу.

— Как бы тебя с таким подходом эта достойная не отшила, — проворчала леди Тулли, а Роджер рассмеялся в ответ.

Его сосед, старик Ричардсон, успевший задремать над порцией пудинга, проснулся и растерянно заморгал.

***

— Значит, пять девиц?

В курительной комнате они остались одни. Роджер расслабленно сидел в одном из глубоких темно-зеленых кресел и развлекался тем, что тасовал колоду новеньких карт. Ронан курил.

— Должен же я был что-то ей сказать, чтобы милая леди Тулли не начала сватать меня к каждой своей знакомой?

Роджер сказал это беззлобно, с той иронией, с которой достойные молодые люди обычно отзываются о причудах старших родственниц. Если бы Ронан захотел, он бы вспомнил, кем именно леди Тулли приходится Роджеру Милле — как любой аристократический род Логреса, семья Милле пустила корни глубоко и переплелась с другими семьями так, что поди разбери, кому достанется в случае чего наследство и титул.

— Только не говори, что твоя матушка позвала меня намеренно.

— Что ты, — Роджер не отрывался от карт. Руки у него были ловкими — руки шулера, вора или мага, а не молодого мужчины из благороднейшей семьи.

Молодые мужчины из благороднейших семей не держали в руках ничего тяжелее трости или шпаги, может быть — изящного охотничьего ружья. Роджер же не чурался лопаты — было дело, в далеком прошлом, им вдвоем пришлось выкапывать кое-что из могилы на городском кладбище.

— Что ты, Ронан Макаллан, — сказал Роджер насмешливо. — Моя матушка лишь проявляет участие и выражает почтение тебе, как человеку, с которым ее любимый сын вынужден проводить большую часть времени. Она переживает, что если не будет звать тебя на каждый торжественный обед и в твоей тарелке вдруг окажется меньше угощения, чем следует, ты утратишь бдительность и в следующий раз не защитишь меня ни от заклятий, ни от шальной пули. 

Такое тоже было, чуть после лопаты. На память у Ронана остался шрам рядом с ключицей, там, где из его тела достали несколько грамм зачарованного металла. Вспоминать об этом было неприятно и плечо начинало болеть.

Слуга вошел в комнату, забрал накопившийся мусор и исчез за дверью.

Роджер выждал. Его руки застыли, постоянный шелест, с которым карты перемещались, ударяясь друг о друга, стих.

— Кстати, о заклятиях и пулях.

Ронан повел плечом, словно проверяя, двигается ли оно, как прежде, и перевел взгляд с огонька сигары на своего начальника и друга.

Роджер был серьезен.

— Мне нужно, чтобы ты сопровождал одно высокопоставленное лицо, — сказал он. — Знаю, знаю, — он махнул рукой, словно заранее ожидал возражений. — Тебе не нравится, когда я прошу тебя о подобном.

Ронан действительно сейчас смотрел на него осуждающе и устало.

— Но это лицо всерьез переживает, не пытаются ли его проклясть. Или навредить иным способом.

— Паранойя или капризы очередного бездельника? — спросил Ронан с холодной деловитостью.

Если бы леди Тулли столкнулась с таким Ронаном, пожалуй, она не только прекратила бы ласково назвать его “мой мальчик” и в шутку сватать всех присутствующих в зале девиц, но и предпочла бы больше никогда не иметь дел ни с ним, ни с кем-то из его окружения.

— Скорее, первое. Подозрительность, разыгравшаяся из-за пары важных политических процессов. У меня есть основания думать, что не безосновательно. Так что? — он хлопнул себя по колену.

— Я бы хотел сначала поговорить с этим твоим лицом. Но не сегодня, — Ронан откинулся на спинку кресла и затянулся трубкой. — От жены сбежать легче, чем от работы, — проворчал он, и Роджер рассмеялся.

— Вот однажды и сравнишь.