Человек на мосту

Похлёбка была бледно-зелёной, падала в миску комками, и резко пахла яйцом и горохом и ещё чем-то, жирным и сладким. Но вкуса у неё, как и у хлеба, который давали к обеду, почти не было. Соседи по столу, однако, уплетали варево с завидным аппетитом. Подносишь ложку ко рту — миска человека напротив ещё полна. Опускаешь — она уже пуста, и он выскребает остатки со дна миски хлебной горбушкой, будто моет золото.

Конец смены не запомнился Атлу ничем. Вокруг шли какие-то разговоры, в приглушённом свете цеха руки сами добывали из сырья заготовки, а мысли никак не могли ни за что зацепиться. Он пытался, как учил когда-то доктор Пест, пройтись мысленно по всему телу, от макушки до пят, но внимание терялось в густом, как обеденная похлёбка, тумане из мутных обрывков ощущений и слов.

Вода в кувшине для умывания была странной на ощупь — будто и не вода совсем, а тонкая прохладная ткань. Из зеркала смотрело какое-то неживое, скучное лицо. Ботинки, как и одежда, казались одновременно чугунно-тяжёлыми и невесомыми, когда Атл их снимал перед сном. И только кровать скрипнула знакомо, он упал на неё кожаным тюфяком, набитым ливером, и заснул на выдохе.

Во сне Атл оказался снаружи фабрики, среди белых камней и сосен. Скалы вокруг Пыльной реки оказались выше тех, что он видел бодрствуя. Это были настоящие огромные горы, покрытые не редкими кустиками карликовых сосен, а настоящим древним лесом.

Пыльная река тоже оказалась больше, чем он помнил. По белой долине из камня неслась она ревущим грязно-серым потоком, разметав пенные брызги по отвесным берегам и мосту. Моста этого тоже не было раньше, в нём не было нужды: прежде желающий перейти Пыльную мог запросто сделать это, перепрыгивая с камня на камень прямо посреди реки.

На мосту из такого же белого камня кто-то стоял.

Атлу захотелось узнать, кто это. Ему даже показалось, что его ждут.

Мгновение спустя он понял, что не идёт — летит, и тело его легко и покрыто чёрным пером. «Я сплю!» — подумал он и понял, что прав.

Человек, стоявший на мосту, с кем-то говорил. Этот кто-то то появлялся смутной тенью, то обретал очертания тела и даже лица, то совсем пропадал, входя в фигуру говорившего. «Это не мой, это его сон! Собеседник снится ему!»

Атл на диво легко и умело приземлился на голой ветви старой сосны над самым мостом. Он хотел подслушать разговор.

— Столько лет, — сказал человек на мосту. — Ты представляешь, я столько лет гонялся за ответом, сделал его поиск смыслом своей жизни, столько всего создал, чтобы его найти, я что там — каждый год отдавал своё время и силы всё более и более точным линзам, радарам, формулам… А ответ был передо мной, и он был прост. Он был так чудовищно прост, что я отрицал его, пока я мог. Я думал, это всё сказки фанатиков с больным воображением, я… однажды я просто взял ту формулу, которую — ты помнишь? — показывал когда-то наш учитель, «формулу исчисления всего» — и применил к своим изысканиям. Я восемнадцать месяцев на неё потратил. Не так уж много, если учитывать, сколько лет до этого я бесполезно бурил небо вопросом: «Есть ли жизнь, равная нам, где-то ещё во вселенной, а если нет — почему так?» И формула дала ответ. Я проверил и перепроверил его. Я проверял столько раз… Ты уже знаешь его, верно?

Силуэт рядом с человеком кивнул и изобразил своим смазанным лицом то, что можно было бы принять за сочувствие.

— Ну, конечно, ты знаешь… Ответ, как я и говорил, очевиден. Тогда мне сказали, что я сошёл с ума, меня вежливо выпроводили за двери, оставив за мной какое-то номинальное почетное звание. И я пошёл к фанатикам. Я шёл от секты к секте с тем же вопросом: если так — то почему? Вы знаете? А я — знаю. Но даже они не верили. И так… И так прошла вся моя жизнь. Представляешь? Она прошла в поиске и защите ответа, который никому оказался не нужен. Ну, может, кроме тебя. Сколько мы не виделись с тобой? Тридцать лет? Сорок?

Силуэт положил на плечо человеку размытую руку о множестве пальцев.

— Да-а… Были времена, — человек с благодарностью положил свою ладонь на ладонь собеседника — та прошла насквозь. — Мы тогда мечтали… о чём только не мечтали. О прекрасной жизни, полной открытий и событий. Но я выбрал фантом, сделавший мою жизнь настолько бесполезной, насколько это вообще возможно. И какую жизнь! Скажи, так ты догадался, каким был ответ?

Силуэт издал серию звуков, больше похожий на птичью трель. Скворец, подумал Атл. Скворец, пытающийся подражать человеку, но не особо в этом преуспевший.

— Ответ прост. Я постараюсь говорить короче, я очень устал. Когда-то вселенная полнилась жизнью. Самой странной и причудливой, какую с лёгкостью воображают фантасты. Всё это было когда-то, оно населяло мириады солнечных систем и промежутков между ними. Люди, назовём их так, населявшие те другие миры, умирали, перерождались, странствовали по кругам и спиралям своих посмертий. Затем вселенная принялась стареть. А затем... Звёздный свет от нас всё дальше не потому, что вселенная расширяется, растя — она умирает и растекается, и её части покидают повреждённую оболочку, как то бывает у умирающих клеток. Теперь аппараты позволяют сказать нам: большинство света, что доходит до нас — свет уже погасших звёзд. И в этом ничего печального нет, такова судьба любой вселенной, и после неё будет что-то иное, но мы и даже наши души этого, скорее всего, не увидят, хотя они видели столь много…

Человек выдохнул. Звук выдоха поглотил шум реки.

— Видишь ли, у всякого народа на Земле есть история о конце, вернее, даже о концах света. Множественное число. И все эти истории в некотором роде правдивы. Но не в том, в котором я раньше думал. Они правдивы, потому что Земля — это планета времён конца вселенной. Так вышло: в космических масштабах конец не длится один день, один год либо один век. Это долгий и по-своему прекрасный процесс мегалитической гибели, что вмещает в себя множество поколений чужих жизней. И все мы, и наши предки, и наши потомки — живём во времена конца света, всего, какой у нас есть. Прежде мы были другими созданиями на других планетах, в иных мирах. А теперь у нас есть только это, ужатая до нескольких сот тысяч лет краткая история войн и поисков. Подумать только, если бы я знал об этом, когда был юным — я не стал бы тратить время на поиски того, чего нет. И я, и, думаю, никто не стал бы поддерживать убийство себе подобных — ведь рано или поздно этому наступит конец, так почему хоть несколько поколений — или несколько сотен поколений, не суть важно — не пожить по-человечески?

Атл слушал внимательно, понимая не всё, и всё же понимая.

— А кто сказал тебе, — подал голос силуэт, и он был ужасно похож на голос самого учёного, — что если бы люди не вели войн за своих богов и не искали свои истины, они стали бы лучше и оставили других людей в покое? Кто тебе сказал, что если бы все знали, что рай и ад не впереди, а позади нас, и то, что нас ждёт — это не будущее в обычном понимании, — кто тебе сказал, что тогда не нашлось бы людей, жаждущих ещё больше и сильнее унизить и истребить себе подобных?

— Никто, — учёный улыбнулся и одним махом перебрался на внешнюю сторону моста. — Никто не сказал. Но тогда, возможно, у всех остальных людей нашлись бы силы отстаивать свою жизнь. Ради самой жизни, а не ради фантомов в небесах или имени в человеческих книгах. Впрочем, не знаю.

— Что ты делаешь? — силуэт словно проснулся, схватил учёного за куртку. — Не смей.

— Я уже говорил тебе. Я потратил жизнь на чепуху. Дальше меня ничего не ждёт. Это взвешенное решение, у него на самом деле много причин. И потом, — он обернулся к собеседнику, и как раз в это мгновение порыв ветра от реки бросил на призрачный силуэт горсть серой пены. — И потом, я точно знаю, что ты не сможешь меня остановить. Как я не смог тебя когда-то.

Пена осела на рыжевато-седых волосах учёного, на его одежде, на руках и белых поручнях моста. Она прошла сквозь его собеседника, тот моргнул два раза и исчез.

— Что за дурацкая любовь к ненужным фокусам в духе Андерсоновой русалочки, — раздражённо проворчал учёный, а затем посмотрел на реку и камни под тем местом, где он стоял. — Ну, что ж…

Прежде, чем Атл успел подумать, он уже был в воздухе и спешил наперерез. Он вспомнил, как его самого когда-то поймали в падении и принесли к замку вороны. Может, и у него получится?

Тяжелый удар. Звук падения.

— Держись крепко!

Худые пальцы впились в его перья.

— А там, внизу…

— Не смотри вниз!

Он знал, куда должен отнести этого человека. Ну, конечно! Домой, в замок, к принцу, пусть он поможет ему — он ведь сможет помочь, так? Тем более во сне. Во снах он всемогущ. Это такой грустный, несчастный, запутавшийся человек, он так жалеет от потраченной жизни, что она стала ему противно — конечно, ему нужно в замок, обязательно! Как хорошо, что Атл это понимает. Как хорошо, что может отнести его туда.

Внизу молниеносно сменялись места, знакомые и чужие, но во сне Атл знал их все. Знал, где кто живёт — вот, скажем, в Ливра-Нове людей гораздо больше, чем кажется, и Город Зверей вовсе не покинут, и море Слёз на самом деле полно жизни — не механических искусственных животных, а настоящих — рыб, кальмаров, креветок и даже китов! По ночам некоторые из них светятся, и часть тех, что светится, столь велика, что может на свет приманывать и проглатывать корабли… И замок — вот и он, впереди, живое существо, паразит миров, стоящий на потоках страданий и смерти, ставший незаметно для себя важной составляющей целого огромного бескрайнего мира. И возвышающаяся за ним цепочка северных гор, наполненных чудовищами из кошмаров, тайнами и волшебством, прячущая в себе живые пещеры и сны…

Они приземлились на одной из маленький площадей Городка. Местечко казалось меньшим, чем было, когда Атл здесь жил. Будто стены домов сдвинулись ближе друг к другу, и поредели травы в огородах, помельчала брусчатка, а там, где прежде, он помнил, были стены из камня, оказались деревянные балки. Но Атл сказал себе: что ты хочешь, это сон. Во сне прошлое всегда меньше, чем настоящее. Тело легко изменило форму на человеческое. Неожиданно строго для себя он бросил учёному:

— Ступай за мной, — и пошёл вверх по улице в сторону замка.

Так странно: встречные мещане узнавали его, но вместо улыбок и приветственных взмахов рукой учтиво кланялись, ломали шапки.

— Где мы? — спросил гость.

— Это Городок, преддверие замка. Тебе нужно туда, ты не чувствуешь?

Тот запустил узловатую пятерню в волосы и миг спустя кивнул:

— Да, пожалуй.

Они вошли сквозь одни из малых ворот цитадели, предназначенных для стражи. Со стены над их головами сорвались два сокола, наполнив воздух охотничьими криками.

Внутри было не так пусто, как бывает летом.

«Ранняя осень, люди возвращаются домой — значит, и принц здесь или вот-вот вернётся».

Их встретили сперва несколько солдат, затем слуги замка. И вновь: учтиво, боязливо, как будто Атл мог что-то сделать с ними. Наказать? Превратить во что-то? Переписать их судьбу?

«А ведь я сейчас это и впрямь могу, пожалуй. Так странно!»

Минуя замковый сад, полный цветами поздних роз и ароматом созревших фруктов, они вошли под сень древних волшебных стен.

Я ждал, донеслось отовсюду и ниоткуда.

— Я привёл тебе этого человека, — сказал Атл.

Учёный тем временем стоял в дверном портале и мял в руках то, что ещё миг назад, Атл видел, было замшелым камнем, который тот подобрал в саду. Теперь в его руках был ком влажного зеленовато-серого песка. Прошёл миг — песок высох и просыпался сквозь пальцы учёного, развеявшись на сквозняке.

— Мне кажется, я могу разрушить это место, — сказал гость, подняв на Атла голову. Глаза его блестели. — По дороге сюда я коснулся цветка, кажется, розы. И она тоже рассыпалась вот так, превратилась в розовый песок. Возможно, мне не стоит быть здесь…

— Возможно, — перебил его Атл, начавший привыкать к уверенности в собственных словах, — ты всю жизнь говорил себе это. Что тебе не стоит быть здесь. Что ты что-то разрушишь. Войди в замок и посмотри, что будет.

И человек вошёл.

Он коснулся кончиками пальцем свода дверного проёма, когда входил, — и тот начал сыпаться вниз светлым песком. Но пока он сыпался, и проём рос вверх, из стен начали расти новые балки и камни, созадавая новый, более высокий, но более надёжный портал.

— Ему… не больно?

Мне не бывает больно. Только любопытно, — замок сказал учёному, и тот услышал. Затем эхо ступеней, стен и переходов обратилось к Атлу. — Его Высочества, к сожалению, ещё нет, так что заданий тебе пока не будет. Ты можешь возвращаться туда, откуда пришёл или остаться и поглядеть, если интересно.

Гость, тем временем, вертелся вокруг себя, подходя то к одной, то к другой стене, колоне, двери, трогая их, глядя, как сыплется песок разных оттенков и как на его месте выстраиваются новые структуры. Это казалось игрой между замком и человеком: один разрушает, ведомый боязливым любопытством — другой тут же создаёт новое.

Стены сменялись дверями, витражными окнами, колоннадами, убегающими вдаль. Всё дрожало и менялось в облаках цветного песка и пыли. Замок, казалось, вот-вот рассмеётся от удовольствия.

Затем учёный, весь осыпанный цветным песком, разрушил прикосновением ещё одну новосозданную стену, и за ней оказался балкон на три окна. В одном из них, том, что слева, лежало под покровом ночи весеннее поле. Луна слабо освещала мягкую землю и молодые ростки. В другом, справа, солнце вставало в ледяных заснеженных горах, превращая снег в бриллианты.

В третьем, посредине, догорал над спокойным морским берегом закат.

Учёный провёл рукой от каменного подоконника вниз — и вышел к морю.

Пляж был усыпан самоцветами цветов ржавчины и крови, пыльцы крокусов и утренней лазури, и множества других. Учёный брал их в руки, подставлял последним лучам солнца, чтоб полюбоваться их блеском, а затем сжимал в руке, и отбрасывал облако цвета за спину. Он шёл вперёд, а за ним тянулась тонкая дорожка из цветного песка.

Атл тоже попробовал взять камень в руку, но в его руке с ним ничего не произошло. Это была не его история.

Он снова обернулся вороном, уселся на камень побольше и стал ждать.

Учёный подошёл к кромке тихой прозрачной воды, пахнущей солью и водорослями, протянул руку к воде — с пальцев на камни осыпалась струйка серебристого песка. Он зачерпнул ещё горсть — случилось то же.

Тогда он лёг на камни. Вода тихо хлюпала невдалеке, небосвод из алого становился лиловым, на камне поодаль сидел иссиня-чёрный ворон, который принёс его сюда. Принёс умирать.

— Для начала, спасибо, это очень красиво. Я не думал, что будет так. Что так бывает.

Ворон в ответ на это тихо каркнул по-вороньи.

— А ещё знаешь, я знаю, что будет, я понимаю, что нужно делать. Там, где разрушается одно, собирается другое. А я всё думал только о первой части. О разрушение. А ведь в природе так не бывает, да? Чтобы что-то только разрушалось. Куда-то это всё должно идти, так?

Он протянул руки к небу, и кусок небес с крупный кирпич размером оказался у него в руках. Голубой с одной стороны, сизый с другой. Одновременно прозрачный и нет. Посмотрев на лиловеющий небосвод над морем сквозь осколок небес, учёный принялся сминать его в руках, как детскую песчаную пасочку — чем тот и оказался.

— Вот так и память, — хохотнул. — Сначала ты помнишь что-то, потом думаешь, что помнишь, потом помнишь, что что-то помнил, а потом помнишь только то, как оно было красиво и как крошилось у тебя в руках. Дивные дела…

Ворон снова каркнул, и учёный понял, что чужое присутствие мешает. Это был его последний сон. Не важно, перед продолжением ли жизни во вселенной или перед тем, как мозг просто перестанет наконец работать. В этом последнем сне он хотел побыть один на один с красотой и её совершенной беззащитностью. А потом…

— Дальше я буду один. Уходите.

И ворон улетел, унося с собой внимание Атла, что с таким любопытством следил за изменениями, творимыми учёным, что чуть не потерял в этом себя. «Хорошее было бы дело, если бы он случайно или нарочно меня коснулся!»

Балкон за спиной исчез, стоило только Атлу вернуться в замок. Стены, которые разрушил гость, вернулись отчасти к предыдущему виду — но замок оставил несколько самых красивых витражных окон.

Сейчас здесь Атлу было совершенно нечего делать.

— Я ещё вернусь к тебе по-настоящему. Но нескоро.

Скорее, чем ты думаешь. Его Высочество призовёт тебя. Теперь осень, он не заставит себя долго ждать.

— Сейчас я сплю, я буду помнить что-то из того, что делал или знал, когда проснусь?

Боюсь, что нет. Не так давно ты потерял свою тень, и пока она не отрастёт как следует, тебе будет трудно запоминать сны. Но во сне ты способен на многое, у тебя растёт хорошая тень.

— Я буду приносить сюда других людей?

Да. Ты отлично справился. Возможно, в этом и будет отныне состоять твоя работа.

Двери замка открылись, и Атл вылетел прочь. Ему нужно было поскорее возвращаться назад на фабрику: близилось утро, начало смены, а просыпаться на полдороги после такого сна было бы неправильным.

Он спешил наперегонки с рассветом, понимая, что не успеет. Значит, всё как говорил замок — ещё один день забвения, так некстати!..

Когда солнце коснулось края их постелей, начальник цеха стоял в дверях и громогласно возвещал приход нового дня.

Атл проснулся с тяжёлой головой, слабым языком и опухшими веками.

Свой сон он, конечно, тут же совершенно забыл.