«Человечество, кровью умытое: С ДОБРЫМ УТРОМ!»

Умер мой давний, забытый друг юности. Я узнал об этом ночью, случайно, в нужнике, из обрывка старой газеты на ржавом гвозде.

Борис Лунин (Шихман) был одноногим инвалидом, зарабатывавшим на жизнь перепечаткой ходатайств и жалоб советских граждан. Еще Лунин был «писатель». Над своей единственной книгой «Неслучайные заметы» он работал последние 24 года жизни. Закончив, сделал три машинописных экземпляра и умер от рака желудка в 68 лет. Прах из крематория велел не забирать.

Вот его краткая автобиография:

Родился в 1892 году, в июне, в старой Москве, на Пятницкой улице, в квартире за магазином. В окне магазина на высоких, витых ножках дамские шляпы, на шляпах мертвые птахи — белые, синие, черные, — прогретые солнцем. За окном булыжная мостовая, припрыг колясок, вонища навоза и пыли, кровавый — от свеч — глаз церковного стекла… В 1902-м умерла мать. В 1905-м — всей семьей переехали в Петербург. В 1914-м — война. В 1917 — две революции. В 1920-м — женился. В 1929-м — умер отец. В 1941-м — война. В 1958, текущем — мне 66 лет. Подробности? Были, конечно. Да стоит ли о них — ничего особенного.

Читая и узнавая о таком, испытываешь едва уловимое головокружение и понимаешь — тот самый человек. И явно что-то знает.

В молодости Борис Лунин с младшим братом Яковом занимались издательской деятельностью (издательство «Первина»). Попутно организовывали выступления и гастроли писателей и артистов. Лунин в те дни был знаком, помимо прочих, с Есениным, Брюсовым, Хлебниковым, Маяковским, Пастернаком, Мандельштамом. Когда НЭП перестал существовать, вместе с ним перестали существовать «Первина», гастроли и нога Лунина. Брат Яков стал профессионально заниматься литературой, а Борис на почве непрерывного курения и облитерирующего эндоартериита заработал гангрену, потерял ногу и стал «машинисткой», «пишбарышней» на дому, в одной из комнат большой коммунальной квартиры.

Я в непрерывном отчаянии, даже без перерыва на обед. Я не шучу. Я говорю серьезно. Очень серьезно.

Пессимизм Тургенева — пессимизм под рояль.

Субъект, объект, время, пространство, причинность, метафизика, логика… Детский язык!

В свободное от чужих жалоб, прожектов и обращений время Лунин создавал свои «Заметы» — письменный результат нарочитого ограничения жизни и мышления «одной лишь мыслью — Все проходит». Близкие Лунина шутили, что он так зациклен на теме смерти, потому что одной ногой уже стоит в могиле.

Все, что пишу — сумасшедший поток мыслей, чувств, настроений, злости, жалости, обиды, отчаяния!.. Не могу я дрожать над каждым словом!.. Легко было разводить «чистописание» толстым, тургеневым, прочим; легко было холеному немцу Гете в комнате Нептуна брехать о цветах. А тут, в тесноте, когда трещит телефон, когда стучит машинка, когда исходит бедная жена в картинках, когда под окном пердит «Москвич», загоняя в комнату вонь бензина, когда за стеной орет Гмыря… Какой уж порядок, какая стройность!.. Пишу, как умею, вываливаю кучей мусор души, пройдет сто лет, разберутся потомки, если к той поре не уйдет «крик души» в клозет!.. Поймите же, Бога ради: некогда мне, некогда!.. Скоро спеленают меня, скоро кинут меня в яму, закидают землею, воткнут в могилу крест, посадят на горб ворону… кррр… кррр… кррр…

«Неслучайные заметы» — это краткие, противоречивые, поэтичные фрагменты в духе (если провести условную, внешнюю, формальную аналогию) французских моралистов или розановских «Опавших листьев», только из которых выжаты хитрый елей и демонстративная убогость. Все «заметы» мечутся, в общем-то, в пределах нескольких близких сосен: в пределах поиска той неуловимой разницы между рождением и смертью, в пределах исчезновения (попыток его помыслить), чудовищности природы и бога («Да, странно, страшно, но вместе с тем чудесно устроено все под солнцем»), «странности мира» и «уточнения себя» в этих обстоятельствах. Лунин часто повторяется, кристаллизует или наоборот разжижает формулировки — как из раза в раз повторяется природа («Назад к природе! Не к той, уютной природе, куда тащил человека Жан-Жак Руссо. А к той, где сейчас Жан-Жак Руссо!»; «Не ушли мы далеко от дождя и снега»). Он похож на тополиную моль, кружащую и бьющуюся в фонарик закладчика — смешливо, иронично, почти с издевкой, будто говоря: «Не там ищешь! Детский сад! Брось!». «Заметы» — это такие мгновенные всполохи в глазах завороженного случайностью и ничтожностью всего вокруг Лунина: спорные, трагичные, но пропитанные иронией и цыганщиной — что нейтрализуют пафос, освежают, добавляют остроты́. Лунин изъясняется подручными средствами, с юмором и без натуги, без музыки сфер, без фокусов, костылей и гнусавой псевдоучености (без «детского языка»). Даже о боге и с богом говорит на равных — без себялюбивого заискивания и так, что этот разговор любопытно, не стыдно и прилично подслушать.

Я сижу у окна, гляжу в сумерки осеннего утра. Одинокий желтый лист кувыркается в воздухе. Я – единственный его зритель. Кому нужен желтый лист! Я высунулся в окно и, назло соседям, кричу: «Браво, браво, браво!..» Напротив, в доме, вспыхнул огонь. Человек пустыми глазами посмотрел на меня и прошипел: «Ду-рак».

Гляжу на младенца. Он глядит на меня, будто из страшного далека, глядит — не поймет, куда же попал?.. Пришибло его сюда, в собачий угол вселенной. Придется расти, стареть, вонять, умирать… Стукнуть бы его, пока не поздно, пока не тронулся мозг, не завшивел словами!

Прекрасен тот факт, что «Заметы» одно время отправляли как подарок к заказу в интернет-магазине «Лабиринт». И теперь мы можем прочесть чудесный отзыв:

Взяла книгу ради интереса в подарок за заказ. По оформлению книга понравилась, но по содержанию как-то не очень. Заметы, как написано на первой странице книги, очень уж пессимистические. К примеру, как можно такое написать: «Жизнь — страшный подарок! Как можно детям дарить такие подарки?» Такое чувство, что автору явно такой подарок не был нужен. Добавлю фото.

Помимо собственно «Замет», в единственное на сегодняшний день издание (2008 год, НЛО) включены письма Лунина своей подруге Деборе Шульман, не менее любопытные с точки зрения стиля. Вот, например, фрагмент — с селино-улитинскими интонациями и лютым юморком:

Вы только что вернулись с похорон. На Ваших башмаках следы могил. А я… Боже мой… в телефонную трубку чудовищные пошлости!.. Да что же это, да на что ж это похоже — в 60 лет хлестаковская легкость в мыслях!.. А как же иначе, когда черт знает что!.. Напоминаю счет: 2:0 в пользу «Динамо»… до конца матча… Вишневский уже сутки под землей!..

Завтра хоронят учительницу… не надо, не надо Наташе ходить, она очень впечатлительная!.. Причем тут, собственно, Хомич?.. «Садись — бери! Садись — бери! Садись — бери!» — пес лезет на рояль, все умиляются. Кстати, очень вкусная курица и рис тоже. Обрушился на костыли, плетусь в уборную, никак не могу запереть за собой дверь (замок плохой в уборной), тесно, душно, темно, и мне кажется, что не стоит жить…

Просится на язык, что сделанное Луниным больше всего похоже на те книги Эмиля Чорана, в которых как метод преобладает афоризм — «Триумф разрозненного "я"», как говорил об этой форме сам Чоран. Эмиль Чоран родился в 1911 году в доживающей свои последние дни Австро-Венгрии, и вся его дальнейшая биография говорит о существовании, доживании на краю, о зацикленности на том, что уже вот-вот, о завороженности исчезновением, избеганием. Чего именно? Всего... от внятных социальных ролей, «основных существующих легитимных социальных подразделений общества», до родного языка: окончательно покинув родину в 1941 и уехав во Францию, Чоран вскоре целиком переходит на французский язык. Чоран почти до 40 лет вел жизнь студента, при этом не посещая лекций и даже не собираясь что-либо писать и, когда лишился возможности питаться в студенческих столовых, это было для него настоящим ударом. Чоран так мало зарабатывал, что придумывал несуществующий доход и платил с него налоги, боясь неприятностей со стороны властей («Когда все время думаешь о смерти, невозможно иметь профессию»; «Я не нигилист, я ничто... это трудно объяснить...»). В конце концов даже собственно афоризмы Чорана как бы бегут самих себя, содержат в себе возможность собственного разрушения. Чоран мучительно оттачивает стиль, ворвавшись в этом смысле на чужое поле боя, где до него отметились такие выдающиеся полководцы, как Ларошфуко или Шамфор или множество других, из бесконечных прежних, и сам же признает, что белый лист для него — Ватерлоо; в XX веке он пытается продолжить выработку на исчерпанном месторождении, продолжая, как и предшественники, как бы быть интеллектуалом против интеллектуализма, идеалистом против идеализма и так далее; он сакрализирует бездействие и безрезультатность, по поводу которой, говорит, что «нет ничего труднее»; но при этом постоянно делает вид, что ни на что не претендует, что он «просто шутник»...

Может быть, книги Лунина и Чорана, помимо прочего похожи и потому, что их авторы жили под самой крышей, страдали бессонницей, были бесперспективны в смысле налогообложения, но зато с карандашиком читали Розанова?.. Чоран говорил про себя, что он одержим пустотой и смертью, и все остальные темы не имеют никакого значения (Лунин: «Живу одной лишь мыслью: "Все проходит!"»). Чоран написал и опубликовал по этому поводу 15 книг, пока не устал. Лунин ограничился одной, оставшейся при его жизни в столе.

В 1938 году писал мне Андрей Платонов: «Не разделяю вашего мрачного отношения к жизни и смерти, по душе мне Пушкин: “И пусть у гробового входа / Младая будет жизнь играть, / И равнодушная природа / Красою вечною сиять…”» Если бы увидел сегодня вот этот самый «вход», и «равнодушную природу», и себя в гробу, в цветах… не хватило б на целом свете вина, чтобы залить твое горе! Ведь вот что… Андрей Платонович.

Ах, эта пушкинская прозрачность… не оставляет никаких надежд!

Чоран отказался от всех присужденных ему премий, потому что «нельзя написать книгу о несчастье своего рождения, а затем еще и получить за это литературную премию», но одну все же принял. Лунин же и премия — даже звучит смешно.

Ах, друзья, я бестолков и не умею продаваться!

Воробьи молитвенно глядят в задницу лошади и шепотом: «Хлеб насущный даждь нам днесь…» А что если и мы — так?

Журнал «Фигаро» (звучит иронично) в 1987 году назвал Чорана «известным незнакомцем». Лунин в таком случае «неизвестный, не существовавший незнакомец»: любой дегенерат в наши дни ведет страницу о себе любимом на Википедии, ведь это еще проще, чем выиграть какой-нибудь грант — у Лунина нет и ее. Да что Википедия: у Лунина и комплект ног-то был неполный! Бедолага! Кошмар!

«Каникулы, дача, прогретый гамак, “колотушка” в ночи, и где-то совсем внизу, меж дерев, большой и ясный месяц… Сколько ненужных, несбывшихся надежд!.. Я родился в тихие, добрые годы конца девятнадцатого века. Вот бы и остаться там!» — пишет Лунин о детстве. «Чего ради я покинул Рай?!» — вторит ему Чоран. Только вот Лунин сомневается и в этом, тогда как Чоран — вроде как нет.

В одном из интервью Чоран говорит, что всю жизнь он последовательно от всего отказывался. Лунин, конечно, в этом смысле дает ему фору («Люблю загонять себя в угол. Оттуда лучше видно»). И еще одно его преимущество (для русскоязычных с рождения): при чтении Лунина нет этого утомительного чувства, этой утомительной памяти о неизбежных потерях при переводе (как в случае с Чораном) (зато есть (единственный!) костыль, от которого нам не деться: открываешь окно — и вот оно!..) Фразы раскручены до предела, и что-либо чувствуешь и понимаешь в них ты сам и сразу, а не сначала переводчик.

Лунин, тем не менее, совершенно не удручает, не оставляет тяжелого чувства — как это ни странно. Несколько «неслучайных замет», прочтенных перед сном гарантированно принесут столь необходимое всем нам умиротворение…

Эмиль Чоран, каким бы маргиналом ни был, в конце концов типичный буржуа, эстет из портфеля издательства «Галлимар». «Внесистемный» Чоран вписан в современный ему контекст, ходит кормиться по обедам интеллектуалов и элитных семейств (игнорируя и избегая социальных институтов, умело, хотя и в рамках одних только ему известных приличий, ими пользуется) — мы тебя кормим, а ты нам демонстрируешь нам интеллектуальные па. Как бы сам того ни хотел — профессионально социализирован, не избежал участи быть вписанным в свое время и культурную шеренгу. Внешне это выглядит так. Но, не стоит думать, что Чоран сбылся: всю жизнь размышлявший о смерти, он встретился с ней тогда, когда уже не мог быть ее свидетелем — Чоран умер от последствий болезни Альцгеймера в интернате, не осознавая ни себя, ни мир вокруг).

Лунин же никуда не вписан. Он одинок и стоит вне шеренги: даже далекая родственность «Дневников» Якова Друскина — кажущаяся, не говоря о прочих. Не имея и шанса, он отказался от битв, от, говоря словами японского писателя, «права участвовать в войне за рисовые колобки», — или был признан негодным. Для Лунина не то что не существует остального мира: его книжная полка мала и почти пуста, его мир ограничен видом из окна, а время — вечностью.

В высокой траве усядусь на скамью-урода возле чужой могилы и так мне легко, никого, кроме солнца да неба. Жара, зной, пыль и черная бабочка на горячем зеленом листе.

Но, как Чоран не встретился со смертью, так и Лунин не «превратился в дым». Быть вне шеренги — значит быть еще в одной, другой.