Часть вторая. Песни о прошлом

— Дни идут, ночи бегут, а волчица плачет горькими слезами, будто раны в сердце её никогда не заживут, — воет под окном хижины старые ведуньи, стуча палками по зубцам ограды, чтобы отогнать злых духов. — Ой плачет волчица по волчонку, ой плачет по ребятёнку…

Сан болезненно стонет, пряча голову под пуховой подушкой. Ему кажется, что он сходим с ума, слушая старческие причитания уже третий день подряд. Что за обычай оплакивать выдаваемую вдову замуж, будто та успела умереть самой страшной смертью?! Теперь он даже жалеет, что не пошёл к ведуньям жить. Там бы до их дряхлых шей добрался, удушил, лишь бы не слышать безумные песнопения. Но Сонхва не выпускает его на улицу, всё поливает голову снадобьями, после которых Сан спит мёртвым сном.

И в каждом своём сне видит нежную маленькую Бёль. Она то плачет, то смеётся, то ручки свои тянет, а Сан всё никак до неё дотянуться не может. После тёмных ночей и страшных кошмаров он просыпается совершенно разбитым и сломленным. Уже и не верится, что когда-то будет хорошо, что когда-то будет счастливым.

— Потерпи ещё несколько лун, — шепчет Сонхва, поглаживая Сана по голове. Старухи всё воют и воют, думая, что тем самым очищают его душу, а не делают ещё больнее.

— Я хочу её увидеть, — хрипит Сан. Скатывающиеся слёзы уже не утирает, сидит безвольной куклой. — Она же плачет без меня.

— Плачет.

— Ей же плохо.

— Плохо.

— Почему я не могу её увидеть? Я ей нужен.

— Скоро, мой хороший, скоро.

А старухи всё громче воют. Будь у Сана больше сил, то вышел бы к ним, разогнал всех, нарычал и плевал на последствия. Но всё, что может — это улечься головой на колени к Сонхва и спать, пока его длинные пальцы гладят по волосам, успокаивая.

На пятый день Сан с трудом может подняться с постели. У него болит голова и ноги, но больше всего болит грудь, тяжёлая и полная молоком. Приходится крепко бинтовать грудную клетку, чтобы не испачкать одежду при работе. К счастью бабские причитания заканчиваются, а потому можно выйти на улицу, подышать, занять руки небольшим огородом Сонхва. Однако теперь его начинает преследовать другая проблема.

Сватовство.

Каждое утро и вечер Сан находит на пороге хижины свежее мясо, собранные в лукошке ягоды, венки из полевых цветов с лентами. Каждый свободный альфа в поселение считает своим долгом принести что-то для Сана, думая, что тем самым сможет заполучить молодого омегу. К счастью вдовы на выданье вольны выбирать своего супруга сами. Когда-то отец выбрал для Сана его покойного мужа за сундук меха и украшений. И где теперь они оба? В попытках добраться до чертогов Богини? Меха и богатства с собой не заберёшь.

— Он заставит тебя выбрать, — напоминает про наказ вождя Сонхва вечером, когда снова разбирают дары. — Я посчитал, тут минимум с десяток желающих. Но твои глаза всё ещё печальны.

— Всё это, — Сан обводит рукой над мясом, пирогами, украшениями, — пустота. Мне ничего не нужно, кроме моей дочери. И я уже готов выйти за любого, лишь бы мне вернули Бёль.

— Завтра совет. Если не примешь решение, то придётся ждать ещё семь лун. А потом ещё и ещё. Пока не появится полная луна и старейшины сами не укажут на мужа.

Сан кривится, будто кислой капусты объелся. Зная этих седых волков, то лучше поторопиться с выбором. А то новый брак будет таким же отвратительным, как и первый. Не то, чтобы ему вовсе противно от ухаживаний. Будь он в другой ситуации, не боялся каждый день за дочь, то может и позволил кому-то и поухаживать за собой, узнать о приходящих чуть больше. Но всё сложилось, как сложилось.

В конце недели, когда он с Сонхва приходит на совет, оказывается, что желающих взять Сана в супруги больше, чем думалось. Лавки полнятся альфами, которые не отводят взгляда от молодой омеги. Но все они противные, буквально облизывающие Сана. Хочется спрятаться от любопытных глаз. И поэтому он рад, когда вожак быстро появляется в чертоге, занимая свое место меж старцев и старейшин.

— Может тебе есть что сказать сразу, Сан? — аккуратно спрашивает Хонджун, вынуждая поднять на себя взгляд. — Может есть тот, кто приглянулся глазу? Ты как вдовец волен сделать выбор сам до полной луны.

— Как я могу думать о сватовствах, пока моя дочь непонятно где? — огрызается Сан. Ему тяжело дышать и внутренняя волчица рвёт и мечет.

— Ты в первую очередь омега племени, — вступает в разговор один из старейшин. — И тебе нужно думать о продолжении потомства, а не зацикливаться на одном ребёнке.

Сан выдыхает шумно, сжимая ладони в кулаки. Ярость глушит внутри всё остальные эмоции.

— Что вы…

— Вернёмся к вопросу, — перебивает его Хонджун и голос его заглушает разговоры среди присутствующих. — Альфа поделились со мной, что желают взять тебя в супруги. Господин Кан выступает от имени своего сына и поделился, что отнес к тебе несколько отборные кусков мяса и вышитые покрывала.

Мужчина, который вдруг явился от имени своего сына, склоняет голову. А у самого глаза блестят и оскал как на убить тушку. Становится не по себе. Сан не понимает, как у него мог родится такой добрый и нежный сын, как Ёсан.

— Джихёк тоже просил у меня твоей руки.

— Ты не пожалеешь, омега, — отзывается названный альфа. — Я приму твою дочь и дам тебе защиту.

Приходится сдержать себя, чтобы не закатить глаза. Он уже много раз слышал это. Покойной муж тоже обещал защищать и оберегать, до свадьбы пылинки сдувал. А после всех ритуалов забыл о том, что обещал. Сан поклялся себе больше никогда не вестись на подобные лёгкие словечки. Все нужно доказывать делом.

— Чонхо, несмотря на то, что только вернулся из долгого дозора, тоже ожидает ответа от тебя.

Знакомое имя отзывается тянущей болью в груди. Чонхо прячется в тени у стены, смотрит вдруг виновато, поджав губы. Сан невольно вспоминает его другого: юного, улыбчивого, мягкого. То, как они смеялись вместе, сбегая от родителей; то, как Сан когда-то подарил ему свой первый поцелуй и Чонхо вдруг расплакался. С возрастом он изменился, возмужал. И вот теперь вдруг сватается. Хотя когда-то свой шанс упустил…

— Мне нужно еще время, — вдруг тихо говорит Сан и отводит взгляд в сторону. Щёки рдеют и хочется на воздух. — Обещаю, что в следующий раз дам свой ответ.

И не дождавшись разрешения вожака или старейшин, практически выбегает из чертога, спеша в дом. Нужно себя чем-то занять, не нервничать. Но собраться не получается. Сонхва задерживается, а он то нервно ходит из угла в угол, то готовит, то собирает лечебные мешочки. Только вот всё не по себе. Даже тишина кажется ему пугающей. На мгновение думает о том, что страшные песни старух могли бы отвлечь его. Однако и они больше не появляются.

Несмелый стук в дверь только больше пугает. Знает заранее кто там. Он может не открывать, никто ему и слова не скажет, ведь выбор за омегой. Но сердце его рвётся туда, пусть головой понимает, что нет уже того чувства.

— Привет, — несмело начинает Чонхо, когда Сан всё же открывает ему дверь. В его руках большая корзина с недавно испечёнными пирогами. Кажется с домашней клубникой. — Это для тебя.

— Чонхо, не нужно больше даров. Это всё равно не повлияет на моё решение.

— А это не в дар как… омеге на выданье. А просто тебе. Я же знаю, как ты любишь клубнику. Собрал её сегодня в огороде, готовил днём пироги. Хотел тебя порадовать.

В груди снова болезненно щемит. Сан кусает губу, забирает тяжёлую корзину и, убрав её за дверь, выходит к Чонхо на крыльцо. Сонце почти село и только горящие во дворе факелы освещают им путь.

— Ну, как ты вообще? — неловко спрашивает Чонхо, когда они усаживаются на деревянные ступеньки, разглядывая засыпающее поселение.

— Если не считать того, что моего мужа убили за осквернение омеги, а дочь забрали старые ведьмы, то в целом… терпимо.

— Мне жаль, что так вышло. Ты не заслужил проходить через всё это вновь.

Сан поджимает губы и вдруг сжимается весь в комочек. Может не стоило открывать и выходить сюда, к нему? Всё, что произошло между ними и то, что случилось после сватовства покойного мужа… Сану хотелось бы забыть об этом, никогда не вспоминать. А теперь, когда новый брак всё ближе, неприятные воспоминания топят его надежду на что-то хорошее. Он уже не уверен, что смирение приведёт в итоге к чему-то хорошему. Может стоило забрать дочь и бежать? Он смог бы её вырастить, в лесу ориентируется с закрытыми глазами. Но ведь их всё равно бы нашли, да? И тогда наказание было бы куда страшнее.

— Хочешь увидеть дочь?

Вопрос как удар молнией в макушку. Сан забывает обо всей своей печали, поворачиваясь тут же к Чонхо, хватая его за руку. Будто тот вот-вот убежит, а вопрос окажется его выдумкой.

— Да, хочу, конечно!

— Тогда пойдём к повитухам. Но придётся лгать.

— Что я должен сказать?

— Я скажу, что ты избрал меня. И что скоро мы поженимся, а значит дочь уже может вернуться к тебе. Не важно, кого ты выберешь. Даже если это буду не я, они ничего не посмеют возразить вожаку, когда объявят твоё решение. К тому же, — Чонхо вдруг усмехается. — Будем стоят на том, что они объелись своих магических грибов и нас там вообще не было.

Нервный смешок срывается с губ Сана. Он кивает, накидывает на плечи платок и следует по тёмным тропинкам до дома старух, где должна жить его дочь. Сердце сжимается с каждым шагом всё сильнее, будто вот-вот очнётся и всё окажется сном. Но вот они стучат в старую дверь, вот Чонхо с уверенностью врёт про брак и старухи расступаются перед ними, пуская на второй этаж дома, где в подвесной люльке спит Бёль.

Сану приходится до боли стиснуть зубы, лишь бы не разрыдаться прямо здесь. Он падает на колени, нежно касается лёгкого пушка на голове, толстых щёчек, маленьких пальчиков. Бёль снится ему каждую ночь и каждый день он думает только о ней, о своей девочке. И вот наконец снова может взять её на руки.

Как только Сан поднимает дочь на руки, она просыпается и смотрит на папу мокрыми от слёз глазами. Она хнычет, тянется к его шее, маленькая и будто похудевшая. Волчица внутри омеги хочет перегрызть всем глотки за свою дочь и за то, что они делали тут с ней.

— Тише, маленькая, я рядом, — нашёптывает он её, мягко покачивая на руках. И Бёль плачет всё тише и тише, пока вовсе не успокаивается. — Вот так, ты умница… Скоро я заберу тебя, крошка. И мы пойдём домой. Ты больше не будешь плакать, только улыбаться, да? Всё так? Ты, наверное, голодная? Сейчас папа тебя покормит… Чонхо, можно попросить твоей помощи?

Чонхо, который всё это время стоял в стороне с замиранием сердца, вдруг вздрагивает и подходит ближе. У него немного дрожат руки, когда он берёт Бёль на руки. Та цепляется маленькими кулачками за одежду, вдруг роняет голову на плечо и тихонько уже сопит. От неё пахнет молоком и травами.

— Давай сюда, — зовёт Сан. Чонхо поднимает на него взгляд и немного краснеет от вида. Чужая рубашка расстёгнута полностью и он видит тяжёлую, красивую грудь с напряжёнными сосками. Что-то жаркое разливается внутри него и Чонхо отводит взгляд в сторону, чтобы не стеснять. Как в ту самую ночь.

Бёль тянется к нему, тут же сладко причмокивая. Сан устало выдыхает, бережно покачивая дочь на руках, пока та кушает, смотря своими большими глазами на папу. Он забывает обо всём на свете: о том, что они соврали и если их поймают, то могут быть проблемы, о том, что дочь всё же придётся оставить здесь, о несчастном выборе, о будущем брачном обряде и очередном унижении. Сейчас, пока на руках дочь, Сан думает только о ней и о том, что отдаст ей всё, что сможет.

— Я думаю, что нам пора, — тихо шепчет Чонхо, подходя к Сану со спины. Он дождался, когда Бёль уснёт. Но ждать более нельзя.

Сан кивает, поджимает губы и снова укладывает дочь в чужую колыбель. Бережно касается поцелуем щёчек, укрывает малышку старым одеяльцем и уходит, сжимая в ладони руку Чонхо. Только уже на улице, когда они уходят достаточно далеко, нервы сдают и он со слезами сжимается практически пополам. Чонхо мягко подхватывает его, кутает в платок и прижимает к себе.

— Я так больше не могу, — всхлипывает Сан в чужую шею. — Она нужна мне прямо сейчас… Как мне спать, зная, что она проснётся ночью, а меня там не будет? За что они так со мной? И с ней? Я был хорошим мужем, верной омегой. Это меня предали, унизили, а я должен всем говорить, что счастлив и горд за него… Не это ли позор?

— Старые обычаи ужасны, я знаю, — успокаивает его Чонхо, бережно массируя пальцами кожу головы. — Ты не заслужил такой части. Как и прекрасная Бёль. Она так похожа на тебя. Будет такой же красавицей. И скоро она будет с тобой.

— Я не хочу никого выбирать. Мне никто не нужен. Только дочь. Почему я не могу жить как другие? Почему снова этот кошмар?

— Такого больше не будет, я не допущу, — а голос серьёзный, почти злой. Сан вздрагивает, когда его обнимают крепче.

Они оба пытались не вспоминать ту ночь, когда по всем обычаям и традициям Сана сочетали браком с его покойным мужем. Долгая церемония, выпитая кровь, дары, пьянство, драки и танцы у костра. Сан тогда был юн и смотрел на всё с интересом. И ему казалось, что всё будет хорошо. До момента, пока не объявили о завершающей части обрядов. О первой ночи. Сан был уверен, что всё пройдёт спокойно и тихо, без лишних глаз. Что с ним будут нежны. Мама так говорила ему, обещала, пока вплетала в волосы цветы. Но всё оказалось иначе. Сан не сразу понял, зачем старейшины проводят игры с выбором камня. Пять альф и пять омег, что вытянули белые камни, вдруг так оживились, потащали их в дом.

Среди альф, что с шутками и свистом раздевали Сана, был и Чонхо. Нет, он не трогал, но долго смотрел. С болью и виной. А потом и с отчанием, когда названный муж повалил Сана на постель и быстро взял своё. Сан плакал, хрипло просил остановиться, а чужих уйти, а они всё смеялись, поливали их сваренным элем и думали, что исполняют древнюю традицию, а не делают больно юной, невинной омеге. Сан с трудом пережил ночь и вряд ли стерпит ещё одну.

Но Чонхо… может быть он не будет таким грубым. Ему тоже пришлось пережить боль. Он любил Сана, но не успел собрать достойный выкуп, чтобы забрать его. А потом смотрел, как его любимого берут под смех и топот. Очевидно, что после такого их отношения сошли на нет, Чонхо даже согласился уйти в долгий дозор. Но теперь он здесь, на большом счету у старейшин и совета, желанный альфа для многих молодых омег. Но сердце всё ещё тянется к одному единственному.

— Как Бёль? — спрашивает вдруг Сонхва у Сана, когда тот возвращается домой. В глотке тут же застревает кусок и становится не по себе. — Не бойся, я не выдам тебя. Просто интересуюсь.

— Она похудела. И плачет много.

— Когда вернётся к тебе, то отрежь мне часть волос. Я обновлю обереги.

Сан неловко кивает и подливает Сонхва ещё супа. Тот ест неспешно, будто о чём-то размышляя.

— Вы что-то ещё обсуждали, когда я ушёл?

— Альфы настаивали на быстром выборе. Ты для многих желаемый омега. Но многие думают, что ты просто набиваешь себе цену.

— А никто не думает о том, что мне совершенно плевать на их бестолковые подарки? — рыкает Сан и откидывается на спинку деревянного стула. — Это всё пыль. Никто даже не попытался мне помочь.

— Кроме одного. Ведь так?

Приходится согласится. Один поступок Чонхо затмил всё то, что делали для него другие альфы.

— Знаешь, если ты готов сделать выбор, то можем сообщить Хонджуну об этом намного раньше. Чтобы не ждать недели.

— А нужен ли я ему такой? С ребёнком, вдовец.

— Если ты думаешь, что всё это он делает из жалости к тебе, то я спешу тебя переубедить, — тёмные глаза Сонхва сверкают в полумраке хижины. — Он серьёзен как никогда. И всё ещё желает тебя. Как омегу.

Уши и щёки снова краснеют, жар окутывает тело. Он даже и думать об этом не смел, не до этого было. А теперь спать снова не может. Думает о дочери, а когда проваливается в сон, то видит Чонхо, чувствует его прикосновения, слышит дыхание над ухом. Его волчица не заласкана, уставшая и требующая хоть какого-то тепла и любви. И почему-то Сан знает, что Чонхо сможет ему это дать.

Может быть в этот раз Богиня наконец-то позволит им быть счастливыми?