Часть первая

прим.авт.:

Журнал экспериментов, том III, стр. 47

Одна капля лягушачьей рвоты на пинту сока вороньей вишни устраняет тошноту. Кипятить смесь на огне. Перемешивать, вычерчивая неровные формы, до тех пор, пока состав не станет комковатым и не начнёт пузыриться в ритме один, два... один, два... один, два. Хранить в светонепроницаемом флаконе и употребить в течение трёх дней.

прим.авт.: если смешивать снадобье, вычерчивая правильные формы, например, круг, – это приведёт к параличу в течение часа после употребления.

Снаружи день почти прошёл — ещё не полностью, но свет истончался, счищаясь кусочек за кусочком, пока не осталась лишь фиолетовая дымка, цепляющаяся за оконные стёкла. Ты заметила, что сегодня фонари зажгли раньше обычного, когда уверенные руки перевернули табличку «ЗАКРЫТО».

— Добрый вечер, — прокричал посетитель. Сгорбленный мужчина в шерстяной шапке, с дубовой тростью, да ещё и с руками, усеянными веснушками, как старый пергамент. Ты узнала его. Он был постоянным клиентом. Тем самым человеком, который всегда находил на что пожаловаться, но всё же оставался верным.

Тем, кто приходит с тех пор, как ты была ребёнком, цепляясь за платье матери и внимательно наблюдая за каждым её движением.

Немного удивившись, ты выпрямилась.

— Мистер Меррен. Добрый вечер. Не ожидала увидеть вас так рано.

— Ах, я опять боролся со сном, — пробормотал он, постукивая тростью по столу. — Не веди меня на склад, просто приготовь мне моё средство и всё. Я подожду, мне не трудно. И добавь мне ещё дозу того мака. Хорошего, ты знаешь какой. Если мне ещё раз придётся слушать споры соседей о следующих выборах или что-то в этом роде – я наведу на них проклятие, чёрт побери!

Ты рассмеялась.

— Понимаю. Тогда мне нужно убедиться, что наш любимый клиент получит только самое лучшее.

Мистер Меррен ещё больше пробурчал:

— Ты и твоя мать, всё время льстите и очаровываете. Мне это не нужно. Вам повезло, что я всё ещё прихожу, несмотря на твои космические цены. Раньше я мог купить зелья за гроши. А теперь приходится копить, просто для того чтобы уснуть.

— Я знаю, знаю. И мы так благодарны за вашу верность. Вашу и вашей жены.

Он замолчал на минуту.

Маленький деревянный ящик с надписью «Снотворное» тихо скрипнул, выпуская знакомый запах сушёных трав и корней — горький, мускусный, успокаивающий. Оттуда твои руки начали работать в ритме, словно в танце, выученном давно. Три тонких ломтика корня валерианы, две щепотки измельчённой лаванды, чтобы скрыть привкус, половина меры макового семени, растёртая в пыль, две с половиной капли отвара голубой жилы и одна капля ночной воды, дистиллированной под убывающей луной, смешанные движением в форме созвездия Кассиопеи.

Хотя ты и не была лучшей в зельеварении, прогулы на занятиях в St.E в пользу сна не помешали справиться с этим простым зельем. Оно не требовало точной температуры или редких ингредиентов, не могло сжечь брови или превратить клиента в курицу при одной лишней капле.

— Как ваша мать? — спросил он, голос хриплый.

В последний момент ты добавила струйку тёплого мёда, чтобы покрыть пасту, и начала растирать смесь. Это смягчало начинающийся кашель. Пестик издавал низкий, ритмичный звук — камень о камень, ровно как сердце, запах менялся: сначала резкий и земляной, затем мягкий и тяжёлый, сладость оседала глубоко в лёгких.

Напевая, ты ответила:

— У неё всё хорошо. Она будет рада узнать, что вы зашли. Но, если честно, в последнее время она довольно беспокойна – постоянно навещает и подгоняет меня.

Мистер Меррен кивнул, морщинистой рукой невольно поднял маленькую коробку с сушёными лепестками роз, но, увидев цену, быстро положил её обратно. Тебе подумалось, что это стоило бы исправить.

– Уверен, она ведёт дело с вашего возраста, это не легко — привыкнуть. Я же сказал ей не утруждать себя, могла бы ещё несколько лет продолжать. Но кто меня слушает? Нет, конечно. Молодёжь решает всё. Ну, знаешь, я повидал в жизни многое, и этот новый кандидат в Оракулы ничего не добьётся для страны, можешь на меня положиться.

Ты улыбнулась в знак согласия.

— Не знаю, мистер Меррен. Он кажется довольно популярным, особенно среди моего поколения.

— Потому что ваше поколение слишком увлечено внешностью, – проворчал он. — Все обращают внимание лишь на внешность, а о его обещаниях никто не думает. Когда всё поверхностное ценится больше, чем суть, – надежды не остаётся.

Ты снова рассмеялась.

— Доверюсь вашему суждению.

Медленно ты влила густую смесь в маленький стеклянный флакон и плотно закрыла пробкой. Бумага зашуршала, когда ты обернула её вокруг флакона. На удачу или по привычке ты провела пальцем по небольшой печати Соломона на пробке. Этому научила тебя мать, а ту — её мать. Работает это или нет — не важно.

— Вы бы только знали, — предупредил старик, нахмурив брови. — Я писал Провидцам о переменах в облаках, а они объявили о ясной погоде. А теперь, смотрите, надвигается буря. Будьте осторожны, когда будете закрывать лавку.

Отвлёкшись на завязывание банта, — что всегда давалось с трудом, ты пробормотала:

— Может, просто холодно.

— Может, — сказал он. — Может.

— Только по одной капле каждую ночь и не оставляйте на солнце, – вежливо напомнила ты, передавая рецепт. Лицо твоё выражало недовольство: обёртка была неаккуратна, бант кривой. Не лучшее творение Moon & Mortar.

Мистер Меррен сунул флакон в карман пальто, махнув рукой.

— Не трать своё дыхание. Я знаю, что делать. И скажи матери, чтобы перестала присылать мне корзины с едой. Беспокойство напрасное. Пусть лучше о себе думает. Я, похоже, переживу её!

— Передам.

Он замер у двери, в глазах виднелось сомнение.

— Проблема? – спросила ты, вставая.

Он покачал головой, поправил хватку на трости и прочистил горло.

— Просто… просто отмечаю, как ты повзрослела. Берёшь на себя ответственность. Тебе идёт, дорогая. Береги себя.

— Это много значит для меня, спасибо, – сказала ты, заправляя волосы за ухо, щёки зарумянились.

Когда он ушёл, колокольчик прозвенел снова, громче на этот раз, и эхо задержалось.

Ты привычно протёрла прилавок, смахивая кусочки сушёных трав в поднос. Под столом в ящиках лежали рецепты, для заказавших их клиентов. Осталось только дождаться.

Магазин всегда менялся ночью, когда начинал работу. Ты не могла дать этому ощущению название, но чувствовала — воздух сгущался, тени растягивались. Даже часы казались замедлялись, каждое мгновение слышалось громче предыдущего.

Обычно тебя это не тревожило. Аптека была твоим домом задолго до того, как ты унаследовала её, и скрипы, вздохи были тебе так же привычны, как собственное дыхание. Но сегодня ночью они звучали иначе. Резче. Как шёпот на краю слышимого.

И, по крайней, мере тебе было тепло и сухо от моросящего дождя снаружи.

Чернила сушились на бумаге, ты вела записи по инвентарю, отмечая, что использовала за сегодня, часто отвлекаясь на каракули по краям страниц.

Ведение магазина оказалось одиноким, даже более, чем ожидалось: при матери здесь всегда было оживлённо. Клиенты приходили каждую минуту, наполняя прилавки удивлением и восторгом. Дети бегали вокруг, восхищаясь странностями в стеклянных колбах и плавающими свечами, которые указывали им путь к готовым снадобьям.

Когда это прекратилось? Когда тишина окутала гордость и радость города? Слабый, глухой стук из задней комнаты вывел тебя из раздумий.

Ты замерла, затем выдохнула — кот, сказала себе. Но коты обычно не такие громкие.

Через мгновение задняя дверь открылась, и вошла твоя мать, стряхивая холод с шали. Волосы, давно поседевшие, были распущены, несколько прядей прилипли к вискам от дождя. Ты вытерла ладони о фартук, не понимая — от нервов или чтобы их стабилизировать.

— Сколько? — спросила она, снимая шаль.

— Трое пока. Только постоянные клиенты. Ах да, мистер Меррен зашёл за снотворным. Он интересовался, как вы.

Она нахмурилась.

— Рано. Бедный, одинокий человек.

Ты пожала плечами, наблюдая, как она проходит по лавке, возвращая бутылки на место с лёгким недовольством на губах.

Ты нежно отметила про себя:

— Думаю, ему нравится приходить сюда, знаешь, потому что...

Она кивнула с пониманием.

— Он просил ещё мака?

– Да. И «самого хорошего» тоже. Думаешь, он понимает, что мак только для цвета?

Она рассмеялась.

— Не удивлюсь, если знает. Этот человек умнее, чем кажется.

Мать недавно вышла на пенсию, но часто появлялась – словно запах дроблёных трав манил её домой, как полярная звезда.

Она носила мягкий аромат розмарина и старого пергамента. Он оставался в складках платья, в красивых волосах, будто лёгкий след за ней, когда она проходила между полками.

Отец говорил, что можно вывести женщину из аптеки, но нельзя вывести аптеку из женщины.

Возраст смягчил тело, но не взгляд: её глаза, бледная версия твоих, всё ещё искрились той же расчётливой остротой, что когда-то заключала сделки с дворянами и шарлатанами.

Её пальцы, искривлённые артритом, помнили то, что ты часто забывала: где валерьянка, какая пробка скрипит, какой порошок нельзя хранить рядом с огнём. Когда она осматривала коробки, банки, декантеры – её движения были увереннымы, без колебаний, словно сама аптека признавала её. И хотя она улыбалась, видя тебя за прилавком, было непонятно, была ли улыбка с теплом или с жалостью.

Ты не понимала, почему она ушла на пенсию так рано, ведь её мать не уходила до ста двадцати лет, и ушла только из-за ухудшения зрения.

Перо скрипело по пергаменту, ты продолжала работу, следя за дверью на случай нового клиента. Мать бормотала себе под нос, скорее всего считая сроки годности — она всегда так делала, бродя между полок.

Но вдруг она замолчала.

— Ты перетаблировала это? – спросила она, смотря на верхнюю полку и держа руку у тёмной банки с восковой печатью.

– Да, — ответила ты. — А что?

— Ничего, — сказала мать неубедительно. — Просто странно..и по-другому. Если бы это сделала я, то сделала бы правильно, как и должно быть. Почерк твой мог бы быть лучше. Как миссис Кроу поймёт, что в банке, если он так похож на куриные каракули? Она придёт завтра.

Ты сердито стряхнула с её плеча ворсинку.

– Вполне читаемо. Разберётся.

Вы стояли так несколько мгновений, слушая слабый шум дождя снаружи. Потом она вздохнула, покачала головой и снова улыбнулась слишком быстро.

— Ладно, — сказала она, похлопав по руке. — Всё в порядке.

Ты вернулась к журналу.

— Ты слишком беспокоишься. Даже мистер Меррен так сказал. Он говорит тебе перестать присылать ему корзины, но, думаю, он просто хочет, чтобы ты перестала ходить к нему.

— Ему нравятся эти корзины. Если бы было иначе, они бы не возвращались совсем пустые, с букетом цветов, – успокоила она.

— Как наш сад? Хижина тебе подходит? Отец переживает, что ты там одна.

Хижина — место, что основала пра-пра-пра-бабушка, – скромный домик в лесу на краю города. Она одна воспитывала детей после смерти мужа, боролась за существование, коряво обращалась с заклинаниями, с садом, в котором росли только сорняки. Здесь она родилась и воспитала своих детей.

И здесь же она встретила его. Где он предложил сделку, от которой нельзя было отказаться. Они запечатали её кровью под луной, которая не прощала, под звёздным небом, которое жгло, словно смотрело, с землёй в качестве свидетеля и мёртвыми в роли хора – если верить семейным хроникам.

После этого бесплодная земля стала плодородной. Так родился семейный бизнес, быстро ставший самой надёжной и успешной аптекой в городе и за его пределами. С тех пор традиция была такова: дочь, наследующая лавку, наследует и хижину с садом.

Но это было скорее формальностью; мать сама там никогда не жила, в отличие от сестры. Работы было немного – объясняли тебе однажды. Сад рос сам, нужно было только аккуратно собирать урожай. Главное — обновлять защитные символы на границе участка, чтобы конкуренты не могли проникнуть и украсть его.

После выпуска ты настояла на проживании там. Хотела своё пространство и возможность делать всё, что захочешь. Прошло всего две недели с момента переезда из семейного дома. Ещё слишком рано судить, мало ли. Мирно там, без кузенов, надоедливых родителей и бесконечных посетителей, желающих увидеть бабушку. Но ты бы соврала, если бы сказала, что не скучаешь по домашней еде и компании.

— Справляюсь сама, — сказала мать, не встречаясь глазами, а возможно, не слушая. Взгляд её был устремлён наружу, хотя ты ничего не видела. Ни клиента, ни прохожего.

— Ты перетаблировала…?

– Да. Точно по инструкции, — ответила ты устало, а затем мягче, настаивая: — Иди домой, мам. Отдохни. Я справлюсь.

Эти слова заставили её нахмуриться, возможно, от удивления сменой ролей.

Теперь уже не она тебя уводила, успокаивая, что всё будет в порядке, а наоборот. На мгновение тебе стало интересно, каково это — стоять по другую сторону прилавка.

— Конечно, ты права. Пойду приготовлю ужин для отца. Заходи, он скучает.

— Обязательно. Береги себя, избегай дождя и всего такого.

— Постараюсь, дорогая. Мне нравится дорога.

Поцеловав тебя в лоб и сжав руку, она накинула шаль и вышла на улицу, оглянувшись в последний раз, прежде чем окончательно исчезнуть.

После этого ночь стала совсем тихой.