— Часть 5 —
Искренность – это роскошь. Привилегия, доступная лишь тем, кто продал за неё душу. Дьяволу или Богу – неважно, они одно отражение в комнате полной зеркал.
У Чуи есть Бог, у Дазая нет души, а на двоих у них – отсутствие веры и бесконечная ложь.
— Тебе не надоело притворяться? Взгляни, — нож привычно ложится в ладонь, выбитый из чужих рук. Чуя направляет его на Дазая боковой стороной, безмолвно просит не отворачиваться от отражения, да разве его просьбы хоть когда-то исполнялись. — Твоя маска покрыта трещинами. Ещё немного и осколки посыпятся наземь.
Чуя старается не быть слишком грубым. Правда старается, потому что драка сейчас ничем не поможет, разбитого носа вполне хватило, чтобы вырыть между ними кратер непонимания. Только вот с Дазаем – любым, этот придурок не меняется – одних стараний всегда было мало. Слишком уж требовательный и капризный.
Чёртова избалованная Белоснежка.
Чуя смотрит на Дазая, выдерживает стихийное бедствие, бушующее в его ответном взгляде. Это угроза, обещание скорой мучительной кончины. Такой, какая ждала врагов порта в далёкие горькие времена, ещё когда был жив прошлый босс.
— Дазай, — требовательно произносит Чуя. Рука, всё ещё сжимающая нож, начинает затекать.
— Ты не имеешь права разговаривать со мной в таком тоне, — Дазай перебивает его на вдохе, резким движением разворачивается к окну на выдохе. Обхватывает себя руками, поправляет спадающий шарф. У Чуи руки чешутся сорвать его, а самого Дазай прижать к ближайшей стене и не отпускать, пока не расскажет всё. — Наглая дворняжка, что здесь, что на другой ветви. Хотя чего ещё ждать от тебя, верно? Весь в хозяина, да, Чуя? Вы с ним оба – жестокие ублюдки, обожающие лезть в чужие жизни.
И в его словах столько ненависти, столько презрения, что Чуе почти физически плохо становится.
Особенно от накрывшего осознания, что Дазай, оказывается, знает не только о других мирах, но и о мире Чуи в частности. И свою копию он явно не жалует.
— Послушай, я понимаю, что ты можешь не доверять мне, что я не тот, к кому ты привык, — подбирать нужные слова сложно, Чуя никогда не был в этом профи, привыкший доверяться в подобных вопросах Дазаю. И как же жестоко подшутила над ним судьба. — Но я уверен, что различий не так уж и много.
— Заткнись. Исчезни, сгинь. Ты ничего обо мне не знаешь. Возвращайся к своему любовничку в тёплую постель, где будешь и дальше убла... — Дазай обрывается на полуслове, капающий с его губ яд впитывается в кожу. Отчего-то его глаза расширяются, в них плещется взявшийся откуда-то страх.
Чуя смотрит на его сгорбленную спину, на застывший на окне взгляд и понимает – у этой истории не будет счастливого конца.
— Дазай? — зовёт тихо, пытается вернуть к себе внимание, отвлечь от того, что Дазая так напугало. Хотел бы подойти, да только боится, что лишь усугубит положение.
Чужие плечи бьёт крупная дрожь – Чуя дёргается вперёд, ведомый потребностью успокоить, что граничит с паникой. Всего пара шагов, какие-то жалкие несколько метров, расстояние вытянутой руки, и всё будет хорошо. Разбитая маска не соберётся в очередную сверкающую самодовольную улыбку, но погасшие глаза лучше слёз.
Чуя чужие слёзы терпеть не может. Они возвращают его в тёмное прошлое, полное беспризорных детей, смотрящих на него широко раскрытыми глазами. Их требовательные голоса по сей день проходятся ржавым гвоздём по обеспокоенным сновидениям, которые неминуемо окрашиваются в кровавые краски кошмара.
Слёзы Дазая Чуя искренне ненавидит. Ненавидел семь лет назад, ненавидит сейчас и уверен, что будет ненавидеть до конца своих дней. Это неоспоримая истина, единственная аксиома его жизни.
Чуя не делает ничего, продолжает стоять на месте, как бы изнутри не ломало.
Пытается снова дозваться – Дазай что-то беззвучно шепчет, продолжая неотрывно смотреть в одну точку. В окно, за которым нет ничего, кроме яркого неба.
Но почему же тогда Чуе чудится бежевый плащ, растворяющийся меж облаков?
Тихий, истерический смех заставляет отмереть и всё-таки броситься к Дазаю. Чуя разворачивает его к себе, бегло оглядывает, чтобы оценить весь масштаб надвигающегося срыва – он ни один раз становился свидетелем подобного. И поэтому Чуя гладит Дазая по щекам, многократно повторяет его имя, пытается переключить на себя внимание. Осторожно подталкивает к креслу, а сам опускается на колени.
Чуя привык успокаивать Дазая – в шестнадцать это было рутиной, которой с каждым днём становилось всё меньше. И Чуя по сей день гордится собой. Но вот что делать сейчас – загадка.
Потому что этого Дазая нельзя обнять, нельзя начать осыпать его лицо невесомыми поцелуями, что оседают на коже касанием кончиком пера. Они ведь не встречаются, это вообще их первая встреча, пусть Чуя и уверен, что его версия из этой вселенной всё ещё накрепко приклеена к Дазаю.
Чуя уверен, что нет такого мира, в котором Дазай не отравляет собой его жизнь.
— Успокоился?
Дазай кивает, прикрывая глаза.
— Ты даже не представляешь, сколько проблем мне доставил, — он улыбается, но в улыбке этой читается усталость. Дазай сбрасывает с себя шарф, накидывает его Чуе на шею. — Надеюсь, тебе стыдно.
— Явно меньше, чем ты мне, придурок, — Чуя фыркает, щёлкая его по носу. — Это кому ещё из нас тут должно быть стыдно.
— Заставишь меня извиняться за грехи другого человека? Как жестоко, Чуя.
— Не паясничай.
— Да я бы никогда!
Чуя смеётся, опуская голову Дазаю на колени. Следит из-под полуприкрытых век за тем, как его руки едва заметно дёргаются, словно Дазай хочет коснуться, но никак не решается. Можно желание загадывать – никогда ещё Чуя не видел, чтобы Дазай чего-то боялся. Тем более в отношении самого Чуи.
— Давай уйдём отсюда? Прогуляемся, и ты расскажешь мне, где я нахожусь и что тебя так испугало, — и, немного подумав, Чуя продолжает. — Если захочешь, конечно.
На какое-то время между ними повисает молчание – Дазай раздумывает над предложением, взвешивает все "за" и "против". Но в конечном итоге соглашается, и сам гонимый желанием сбежать из душных стен, давящих на и без того обеспокоенный разум.
— Куда ты хочешь пойти?