Театр масок. Часть 32. Финал I.

Альхен уже двенадцать часов не живёт. Он существует, потому что только так можно описать состояние, в котором он находится. Он не позволяет себе ни одной эмоции и действует только так, как говорит разум, потому что, дай он себе хоть секунду слабости, он сорвётся и обязательно всё испортит. Альхен просто не может позволить себе, чтобы Алькору что-то угрожало. Он никогда не простит себя за случившееся, но сейчас ещё есть куда хуже. Он не должен допустить этого «хуже». Альхен отвечает на звонок и ждёт. Звучит голос, в котором так ярко слышна улыбка:

— Кто же ходит в гости так? — замечает Шеат. — Ты сюда весь город стянул только ради своего зверька. Дёрнешься — получишь его по кусочкам, понял?

— Дай мне услышать Алькора, — не просьба, а требование.

— Я не могу, он немножко занят, так заманчиво обещает меня убить, — Шеат намеренно приказывает выключить камеры и не отслеживать местоположение пленника. — А ты будешь делать то, что я хочу. И сейчас я хочу, чтобы ты вошёл один.

Очевидное самоубийство, но сделать иначе — подставить Алькора. И Альхен почти кивает, как его руки осторожно касается чужая. Саиф, само собой, всё слышит. Он прищуривается и упрямо качает головой.

— Вдвоём, — решает Альхен.

— Вдвоём, — легко соглашается Шеат. — Так даже лучше. Входите, мы со зверьком вас ждём.

Альхен сбрасывает звонок и с готовностью шагает вперёд. Остальные, не получив приказа, остаются на месте, и идёт за Альхеном только Саиф. Они вместе двигаются по ступенькам крыльца, поднимаются наверх и входят в двери, которые медленно открываются при их приближении. Пустые этажи отзываются молчанием. Альхен вновь опускает взгляд на экран, мельком читает сообщение, в котором отображается информация, и шагает к лифту. Им нужно спуститься на два этажа вниз.

Воздух в подвале затхлый и неприятный. Двери едва раскрываются, как Саиф делает шаг вперёд и тут же тормозит. Дорогу им преграждает мёртвый пёс, распластавшийся на пороге. Альхен переступает через труп, не оборачивается и не замедляется. Саифу приходится его догонять. Гулкие шаги разносятся эхом. Ещё через несколько метров они замечают прислонённый к стене труп. Альхен даже не предполагает, чья это работа. Его это вообще не интересует. Весь его мир зациклен на том, кто стал его жизнью. Потерять его просто нельзя. Саифу должно быть ещё тяжелее. Альхен думает лишь об этом человеке, ни о чём другом просто не может, Саиф же боится ещё и за Расальхага, пускай он сейчас находится под самой надёжной защитой.

Очередная дверь, только теперь тяжёлая и широкая, и открывать её приходится уже руками. Альхен тянет её на себя, шагает внутрь и прищуривается, потому что в огромном тёмном помещении ничего не видно. Единственный источником света остаётся щель между дверью и стеной. Саиф входит следом и ждёт. Как бы он не хотел, ему нельзя делать ничего без команды. Альхен наверняка лучше знает, что можно, а что нет. В это хочется верить, потому что Саиф, сколько бы не старался вселять уверенность, сам едва не трясётся от страха за семью. Если ещё и Альхен потеряет контроль, им уже ничего не поможет.

— Мои дорогие гости, — звучит откуда-то сверху голос, — прошу вас, не пугайтесь. Сейчас сзади появятся ассистенты и закроют дверь. Поймите правильно, это обеспечит вам глубокое погружение в разыгрываемое представление. Вам понравится, это я обещаю.

Они хоть и предупреждены, но всё равно оборачиваются на звук. С тем, как закрывается дверь, всё погружается в темноту, а мгновение спустя в двух метрах от них загорается тусклым светом экран ноутбука. Альхен шагает ближе, включает открытую видеозапись, и Шеат, улыбаясь, озвучивает следующие условия:

— И вы в моей ловушке, хотя не сказал бы, что она очень хитроумная, — в голосе скользит досада. — Но кому нужен ум, когда дело касается чувств, да, Каратель? Выхода отсюда нет, можете не искать. Мне пришлось немного поменять условия игры, так что теперь следующее — впереди стоит стол, на нём пистолет. Из комнаты выйдет только один, и он же встретится со зверьком. Либо вы оба сдохнете здесь, а его я оставлю себе. Думайте, но недолго. Я не люблю, когда представления затягивают.

Видеозапись обрывается. Альхен опускает веки и мгновение позволяет себе те самые эмоции, от которых так долго бежал — он одним взмахом ладони сносит со стола ноутбук, и тот, упав, гаснет. Им не нужно ещё раз слышать речь, чтобы понять условия. Но Шеат напрочь исключает им возможность выбора, а выбирать всё же приходится.

Выбор делает Саиф. Быстрее, чем Альхен успевает переварить информацию, быстрее, чем он сам успевает понять, что именно должно произойти. Саиф нисколько не думает, не взвешивает варианты и не выбирает лучший. Тут нет лучшего варианта, нет правильного варианта. Есть два, оба будут ошибкой, но третьего им никто не даёт. Он шагает вперёд, обходит Альхена и останавливается перед пистолетом, который едва можно разглядеть в свете небольшого фонаря. Он обхватывает оружие, намеренно не смотрит в сторону, где находится Альхен, потому что кажется, что под чужим взглядом он не будет способен на выстрел. Саиф приставляет дуло к виску и спускает курок. В огромном помещении гулко звучит одинокий выстрел.

Пуля застревает где-то в потолке. Саиф вскидывает голову наверх, а потом оборачивается назад и удивлённо таращится на Альхена, который за мгновение до выстрела успевает вывернуть чужую руку. Он выдыхает, с трудом веря в то, что успел, и тихо интересуется:

— Скажи мне, ты вообще больной?

Раздаётся громкий издевательский смех, уже не из динамиков, а впереди. Всюду включается резкий свет. Вокруг простирается огромное помещение, а в центре в кресле сидит Шеат, с упоением наблюдающий за двумя мрачными лицами. Рядом с ним находится Мирцам, на которую направлено оружие единственного охранника в комнате. Шеат смеётся долго и громко, не может прекратить и совсем не смущается из-за того, что весело только ему.

— Видели бы вы себя! — забавляется мужчина. — Ну и зрелище. Давно я так не развлекался. Если бы я только знал, что это может быть так весело! Но я рассчитывал, что кто-то из вас сдохнет, а ты снова портишь мне все планы.

— Ты думаешь, это смешно? — отчётливо раздаётся сверху тихий голос.

Все как по команде вскидывают головы. На самом верху стен прикреплены небольшие площадки и лестницы для того, чтобы можно было попасть сюда с этажа выше. На одной из таких площадок позади Шеата стоит Алькор. Он опускает взгляд вниз, сильно пинает что-то, и на пол неподалёку от кресла с приглушённым звуком падает мёртвое тело пса с простреленной головой. Следующий миг — он поднимает руку, дважды стреляет, один раз промахивается, но вторая пуля, попав в голову, заставляет охранника упасть назад.

— Мне вот тоже было смешно, когда я перестрелял твоих псин, — Алькор коротко кашляет и морщится, когда слюна во рту оказывается с привкусом крови. — И мне будет смешно, когда я убью тебя.

— Мой зверёк, — ласково улыбается ему Шеат, — уже соскучился? Иди ко мне. Я даже прощу тебе то, что ты лишил меня питомцев. Ты лучше любого из них.

— Забыл, с кем разговариваешь? — губы, растянувшиеся в усмешке, неприятно ноют. — Я тебе не принадлежу. Но я иду. Жди.

Алькору плевать на Шеата и на тех, кого он лишил жизни — что псы, что люди, все они виноваты в том, что служат его врагу. Он спускается по ступеням, шагает к Шеату, с каждым мигом сокращая расстояние между ним и мучителем, преодолевая не только страх, но и желание убивать. Сейчас Шеат не важен. Он подождёт, его убийство подождёт, весь проклятый мир подождёт. Нужно пройти чуть дальше. Алькор не замедляется, вовсе не видит застывшей фигуры, ступает мимо и приближается к противоположному краю.

Алькор не останавливается и перед Альхеном, на ходу утыкается лбом в его плечо, крепко обнимает и тянется ближе. Он ощущает любимый аромат, жадно вдыхает его, окровавленными пальцами, в которых не перестаёт сжимать оружие, цепляется за одежду и мелко дрожит. Двенадцать часов ощущались сплошной пыткой, каждый взгляд и каждое прикосновение — мучением, желанием извалять его в грязи. С Альхеном этого всего нет. Нет этих двенадцати часов, нет жадных взглядов, грязных речей и отвратительных прикосновений. Только спокойствие. Спокойствие, которое было так нужно. Спокойствие, которое способно перекрыть всё. И тепло.

— Прости, что так вышло, прости, что я так долго, — едва слышно просит Альхен, и Алькор вместо ответа прерывает его мягким поцелуем.

Ему ведь наверняка больно, но он прижимается губами к чужим и долго не отстраняется. Пальцы сплетаются на шее сзади, Алькор из-за всех сил хватается за образ, будто боится, что тот растает, стоит ему отдалиться, но этого не происходит. Альхен рядом, он живой и реальный и смотрит так, что остальное кажется неважным. Нет. Не кажется. Оно в самом деле неважно, пускай только на мгновение. Они соприкасаются лбами, одновременно шумно выдыхают, опаляя горячим воздухом губы друг друга, и отчего-то синхронно улыбаются.

— Молчи, — всё же произносит Алькор. — Просто молчи, ладно? Ты здесь, а я обещал тебя дождаться. Я ведь люблю тебя.

— Ты — моя жизнь, — пальцы только касаются щеки, но снимают всю боль. — Какой смысл во всём, что я делал, если ты не будешь со мной?

— Буду. А с тобой я потом поговорю, — обещает Алькор Саифу, и тому в сказанном не чудится ничего хорошего.

Алькор осторожно отодвигается. Он оборачивается назад, мягкость во взгляде сменяется прежним холодом, на лице отчётливо вырисовывается раздражающее высокомерие, но то мгновение, за которое Шеат уцепился, не даёт ему покоя. Там он видел эту же теплоту так, словно она была обращена к нему. Он прекрасно знает, что никогда не дождётся подобного взгляда, но всё равно представляет себя на месте Альхена и делает только больнее. Алькор делает шаг вперёд, отрицательно машет Альхену, который пытается его остановить, и мягко вынимает свою руку из крепкой хватки.

— Я ни за что не оставлю тебя, — обещает он. — Но сейчас мне нужно идти. Дай мне всего пять минут.

Второй шаг. Третий. Четвёртый. Пятый. Шеат не считает дальше. Он зачарованно наблюдает за тем, как зверёк приближается. Он дикий и опасный, не скрывающий лёгкого безумия во взгляде, которое становится всё ярче с каждым шагом, с каждый пройденным метром. Между ними остаётся едва ли пять шагов, которые можно сократить за две секунды, как Шеат поднимает собственный пистолет и направляет его в сторону Мирцам.

— Дёрнешься — выстрелю, — предупреждает он, и фигура замирает. — Прости, зверёк, но я не могу делать тебе поблажку за поблажкой.

— Ты ведь знаешь, что тебе не победить, — спокойно замечает Алькор.

Не победить. Шеат может убить всех, кто здесь есть, и выйти живым и невредимым, но это не будет победой. Он отомстит, он уничтожит всё, что напоминает ему ненавистную Альфард, но она сама мертва, её убийца — его зверёк, а он принадлежит Альхену, и это такая жестокая игра судьбы, что хуже испытания и представить нельзя. Шеат до боли сжимает зубы и тяжело сглатывает. Он завидует. Он с самого первого мгновения, как увидел их вместе, завидует, и эта зависть даже сильнее ненависти. Эта зависть и становится ненавистью. У Шеата есть ещё одна причина ненавидеть Альхена. Если бы дело было только в том, что Альхен присвоил себе зверька, Шеат бы справился с этим. Но дело ведь не в этом. Дело в том, что из оливковых глаз просто не вытравить эту бесконечную преданность Карателю. У зверька есть право выбора, и он выбирает.

— Альфард забрала у меня сестру, а ты, её отродье, вновь лишаешь меня шанса, — взгляд, полный ненависти, устремлён за спину Алькора, туда, где находится Альхен. — Очистить бы этот мир от грязи вроде вас. И я очищу. Я уже давно не хочу жить, Каратель. Я хочу, чтобы вы все сдохли, и это место станет нашей общей могилой. А ты изо всех сил постарайся выжить, зверёк.

Мирцам не встревает, знает, что это не её игра, что она только случайный свидетель, но вслушивается в слова и понимает. Понимает, что это такое, когда тот, кто больше всех хотел жизни, в конце концов сам приближает свою смерть. Потому что она такая же. Потому что каждый день после смерти Шами она только и ждала, когда умрёт. И со всем этим она не может позволить умереть Алькору. Потому что его любила Альшам. Этого достаточно, когда Мирцам и сама знает, что такое любовь. Достаточно, чтобы первой среагировать, осознать всё и рвануть вперёд.

Алькор удивлённо распахивает глаза, а потом вскидывает голову наверх и раньше, чем понимает происходящее, чувствует. Череда мощных взрывов разносится вокруг, здание с оглушающим грохотом обрушивается, погребая людей под обломками, а Алькора сбивает с ног Мирцам, так вовремя оказавшаяся рядом. Только её появление спасает его от смерти. Девушка закрывает тело собой, нависает сверху и принимает весь удар на себя. Воздух мгновенно накаляется. Всё вокруг становится непроглядным от поднявшейся пыли. Алькор ощущает, как осколок вспарывает ногу, но совсем не обращает внимание на боль. Он осторожно поднимает обмякшее тело, поворачивает Мирцам на спину и, уложив её на пол, с первого взгляда понимает, что девушка мертва.

Так глупо. Всё то, что происходит сегодня. И особенно то, что погибает именно она. Именно Мирцам, которая изо всех сил цеплялась за жизнь, переступала и через себя, и через принципы, лишь бы не умереть. Та, кто боялась смерти. Она погибает только из-за того, что потеряла себя со смертью Альшам, только из-за того, что та любила Алькора и не допустила бы его смерти. Это не должно быть причиной, по которой Мирцам лишает себя жизни, собственноручно подписывает приговор и приводит его в исполнение, но она это делает.

— Спасибо, — коротко шепчет он.

Алькор торопливо поднимается. Он оборачивается туда, где были Альхен и Саиф, бросается вперёд, так и не вспомнив, что едва может держать тело на весу из-за раны, и преодолевает расстояние, наплевав на то, что спотыкается на каждом шагу из-за преграждающих путь обломков. Алькор падает на колени перед двумя телами и в первую секунду не двигается. Альхен так же, как и Мирцам, закрывает собой Саифа, и страх заполняет всё. Тело просто отказывается двигаться, лишь бы Алькор не убедился в том, чего так ужасается. Окажись сейчас, что Альхен мёртв, и жертва Мирцам будет напрасна, потому что Алькор просто убьёт себя здесь же, потратит последний оставшийся патрон на это.

Саиф дёргается, осторожно поднимает голову и не сразу понимает, что произошло. Алькор пересиливает себя. Он касается плеча, переворачивает обмякшее тело и пальцами осторожно дотрагивается до щеки. Именно на край приходится основная ударная волна, именно туда, где находились они. Всё тело обожжено, а вокруг медленно распространяется запах обгоревшей плоти. Алькор замирает над Альхеном разбитый и потерявший всякую надежду, когда тот делает первый прерывистый вдох, а после заходится кашлем.

— Любовь моя, — Алькор даже не осознаёт, как дрожит его голос, пока он убеждает самого себя: — всё будет хорошо. Всё обязательно будет хорошо. Только подожди немного, ладно? Не смей оставлять меня. Я тебе этого не прощу. Я всему миру этого не прощу.

Альхен не приходит в себя, а Алькор не отстраняется от него даже тогда, когда вокруг мелькают фигуры врачей. Саифу приходится оторвать его почти насильно, потому что Алькор мешает и не позволяет подойти ближе, но одного мягкого «ему помогут, тут лучше не станет», сказанного родным голосом, хватает, чтобы Алькор отпустил чужую ладонь. Он верит, старается верить, ему кроме веры ничего и не остаётся. Алькор поднимается только с помощью Саифа. Тот, кажется, и вовсе не пострадал. Он находится рядом всё то время, что Алькор, действуя просто машинально, когда перегруженный организм почти отключается, позволяет забрать себя в больницу и даже обработать рану. В палате же Алькор сразу отключается, просыпается через пару часов и до самой ночи молча смотрит в стену, не проронив ни слова и не реагируя на происходящее вокруг. Только так он пытается усмирить безумие, которое медленно захватывает разум. Только так он справляется со страхом.

Расальхаг наконец получает долгожданную свободу и первым делом приходит к Алькору. Он, наплевав на укор во взгляде Саифа, прямо в одежде залезает в кровать, совершенно не думая о том, что может помешать, и крепко обнимает Алькора. И ведь не мешает. Алькор отмирает лишь тогда. Он поворачивает голову вправо, носом касается тёмных волос и размеренно выдыхает.

— Как ты, ребёнок? — осторожно спрашивает Алькор.

— Они отослали меня и посадили под охрану, не прощу, — обиженно бурчит Расальхаг.

— О, это ты ещё не знаешь, как Саиф геройствовал, — по виноватому взгляду парня, застывшего у двери, понимает, что Расальхаг и правда не знает. — А... Альхен?

Так страшно спрашивать. Страшно услышать то, что Альхен не в порядке, то, что он мёртв, то, что мёртв должен быть и Алькор. А он не сможет без Альхена. И никто не говорит ему, что с ним. Все молчат, будто действительно случилось что-то ужасное. Что-то, о чём невозможно думать, но одновременно с тем невозможно не думать.

— Нормально относительно, — откликается Саиф. — В тяжёлом состоянии, но по крайней мере жив.

Жив. Жив. Жив. Алькору кажется, что ему послышалось, что это он сам себя убеждает в лучшем, но нет. Альхен жив. Он жив, а на остальное плевать. С остальным можно справиться. Остальное они вынесут. Нет больше ни страха, ни безумия. Они не сильнее их любви. Алькор лбом касается чужой макушки и не выдаёт того, как по щекам скатываются две слезинки.

— А Вега? — спрашивает он, лишь бы не дать волю чувствам.

— Она здесь, и её врач тоже, они как раз у Альхена, он пока не приходит в себя, — продолжает Расальхаг. — Но Вега говорит, что всё будет хорошо, а мы ей верим.

Алькор тоже верит. Он не может не верить.

— Шеат? — вновь вопрос.

— Мёртв, — парни, видимо, решают отвечать на вопросы по очереди, и сейчас это право переходит Саифу.

— И к лучшему.

Алькор не остаётся в сознании надолго. Он, хотя бы сколько-то успокоившись, засыпает теперь уже на всю ночь и следующие дни тоже проводит во сне, просыпаясь совсем ненадолго только для того, чтобы узнать, как идут дела. Как только организм восстанавливается достаточно для того, чтобы получилось встать с кровати, Алькор, наплевав на все указания врачей и настойчивые просьбы Саифа, покидает больницу и едет к Альхену.

Из-за обильного количества ожогов Альхена помещают в стационар, и впервые полноценно он приходит в себя почти через месяц после взрыва. Алькор выслушивает прогнозы врачей, даже не цепляется за то, насколько огромная сумма должна быть потрачена на лечение, и только легко соглашается. Он днями и ночами проводит время рядом с Альхеном, любуется любимым лицом так, будто то не покрыто ожогами и ранами, и даже не думает о том, что происходит под повязками на теле. Это всё неважно. Важно то, что его Альхен с ним.

— Люблю тебя, — в очередной раз произносит Алькор, думая, что Альхен без сознания и его не услышит, но тот осторожно приподнимает веки и не сразу пытается что-то произнести. — Молчи. Знаю, что ты меня тоже любишь.

Взгляд теплеет. Альхен глазами указывает куда-то вниз, а Алькор догадывается о его желании и кончиками пальцев касается ладони, перемотанной бинтами.

В один из дней, когда Алькору уже не требуется постоянный надзор, и всё, что беспокоит его тело — заживающая рана ноги, в палату входит Велиал. Она будто специально поджидает момента, когда все соберутся вместе. Саиф и Расальхаг одновременно вскидывают головы и мрачнеют, Алькор оборачивается, но совсем не реагирует на появление женщины, а Альхен, который не может даже двинуться, полагается только на слух. По обещаниям врачей обожённое тело будет восстанавливаться ещё очень долго, а пока речи не может быть даже о том, чтобы самостоятельно двигаться, уже не говоря о хождении.

— И это мой каратель, — разочарованно вздыхает Велиал. — В прошлом, само собой. Теперь беспомощный инвалид, на теле которого не осталось ни сантиметра здоровой кожи. Жалкое зрелище. С другой стороны, ты хотя бы единственный живой игрок. Устраивает тебя такая победа?

— Что надо? — за Альхена весьма нелюбезно откликается Алькор.

— Знаешь, ребёнок, вообще-то я должна убить вас всех, — честно сообщает Велиал, проходит глубже в палату и садится на свободное кресло. — Но я этого не сделаю. Я не столь милостлива, чтобы дарить вам смерть. Живите, каждый день думая о том, к чему привело ваше предательство. И ладно ещё ты, хотя ты вряд ли когда-то перестанешь хромать, но Альхен... сколько лет у него уйдёт на восстановление? И это я уже не говорю о том, что своё положение он никогда не восстановит. С самого начала было очевидно, что победа будет за мной.

Дверь вновь открывается, а Алькор думает о том, что гости слишком зачастили. Эти ему незнакомы. Две женщины останавливаются на пороге, и одна из них кутается в длинный кардиган, будто вечно мёрзнет, а вторая с очевидной неприязнью смотрит в сторону Велиал, но молчит. Заговаривает первая:

— Не скажу, что рада Вас видеть, госпожа Белиал, — зато честно. — Всех присутствующих, за исключением Вас, конечно же, а ещё Вегу мне было приказано доставить на суд Одиума в качестве преступников, ведущих противозаконную деятельность на территории государства. Все статьи зачитывать не стану, не просите, но всё уже согласовано, и от Вас требуется только не препятствовать нашим делам.

— Здравствуй, Шедим, — не выражая ничего по поводу услышанного, кивает женщина. — Давно не виделись. А Нахема что здесь делает?

— А дела Нахемы вообще Вас не касаются, — ещё грубее отзывается вторая. — Но можете уточнить этот вопрос у своей дочери, если она захочет разговаривать, что сомнительно. Моё присутствие — её личная просьба.

Она говорит это не просто так. Алькор при упоминании Азраэль расслабляется. Вообще не выходит думать, что она хочет им навредить. Белиал поднимается с кресла, оправляет на себе длинное платье и шагает на выход. Она огибает две фигуры, нажимает на ручку двери и оборачивается, будто хочет что-то сказать, но передумывает и только мажет печальным взглядом по Алькору. Если это дело рук Азраэль, им уже никогда не встретиться. И этот разговор был последним.

— Так и когда я могу украсть их у тебя? — интересуется Нахема, стоит двери закрыться.

— Мы столько времени не виделись, а сейчас ты только и ждёшь, пока снова расстанемся? — Шедим говорит это так серьёзно, что Нахеме становится стыдно. — Не ожидала. Знаешь, это прямо ощущается как предательство. Потерпишь, не переломишься.

Алькор мягко улыбается, наблюдая за их взаимодействиями, а Расальхаг и Саиф вовсе тихо смеются от того, как выясняют отношения две взрослые женщины. За их спинами вырисовывается Вега, которая совсем не удивляется их присутствию, будто уже знакома с гостьями, и улыбается так, как не улыбалась очень давно — открыто, ярко и радостно. Просто от того, что всё наконец закончилось.

А потом в глазах всё же мелькает печаль, и мелькает она у каждого. Они все понимают друг друга. Даже Шедим и Нахема замолкают, почувствовав общее настроение. Вега не забудет жертв, и никто их не забудет. Семья уже не будет полной без Шута и Шами, Алькор не сможет не вспоминать Шеата и те двенадцать часов, а Альхен порой будет мысленно обращаться к Альфард. И они все чаще, чем о других, будут думать о Мирцам, которая, никогда не дорожив этой семьёй, своей жертвой спасла не просто Алькора, а их всех.

И наконец долгое представление окончено.

В главных ролях:

Забытая звезда в роли Алькор

Клеймо в роли Альхен

Меч охотника в роли Саиф

Голова змееносца в роли Расальхаг

В ролях:

Стрела в роли Альшам

Счастливая звезда дождя в роли Шут

Глашатай в роли Мирцам

Змея в роли Альфард

Умирающая звезда в роли Вега

Желание в роли Шеат

В эпизодах:

Белиал

Режиссёр, сценарист — зерно ячменя

Особые благодарности каждому, кто увидел финал