Часть 1

    — Лукиан Модест Бёрко, — тон Императора звучал настолько властно и холодно, что по спине прошлась волна мелких мурашек.

    Лукиан принял этот неуловимый сигнал как «замри, иначе попадет больше». Принц отчаянно судорожно думал, чем провинился на этот раз, хотя из-за одной конкретной причины уже не единожды ощущал на себе всю строгость правителя. 

    Значит, опять по новой. Будь юноша последним уличным отбросом, даже тогда прочувствовал бы смертельную опасность, находясь в стенах дворца, который по идее должен был его беречь.

    — Что я тебе говорил? Повтори еще раз, — Император едва заметно кивнул в сторону, говоря этим жестом слугам: «Убирайтесь. Не грейте уши».

    Те повиновались мгновенно. Никто в этом замке не смел испытывать терпение Его Величества.

    Просторная зала вмиг опустела и словно сузилась вокруг младшего Бёрко, сдавливая виски. Он смотрит вслед уходящей челяди, прекрасно зная: в случае чего они бессильны ему помочь. 

    Но пока слуги находились в комнате, сохранялось хоть какое-то иллюзорное чувство безопасности — будто принц проживает этот ад не один. 

    Ему не нужна была их защита. Ему просто нужен был хоть кто-то рядом.

    — Да, Ваше Величество, — Лукиан смиренно склонил голову.

    Тяжелая корона слегка покачнулась вперед. В глазах отца это означало лишь одно — несобранность. 

    «Что, уже за собственным венком не в состоянии проследить?» Немой вопрос тяжелым грузом повис в звенящем воздухе. 

    Поправить убор Лукиан не решился: делать лишние движения перед Императором равнялось беспечности. Это лишь спровоцирует новую лавину замечаний, которые в скором времени пополнят его личную чашу терпения.

    — Я… я более не буду составлять общество Уильяму, — за час, проведенный в этом кабинете, Лукиан повторял эти слова про себя, точно спасительную мантру.

   Император был мастером ломать волю. Заставляя подчиненных изо дня в день повторять одно и то же, он превратил даже спесивых сорванцов из Запретных Земель в вышколенную, покорную дворовую свору. 

    И его собственный сын не стал исключением. Чем дольше Лукиан находился под этим ледяным взглядом, тем сильнее поддавался удушающему влиянию свыше. Неудивительно, что такая шишка сидит блистая за троном. 

    Может, правительству и нужен подобного рода человек.

    — Репетитор по этикету негодует. Спрашивает, чем у тебя так… — на этом моменте принц затаил дыхание, а голос Императора резко вырос в объеме. 

    — …забита голова?! Ты не способен сконцентрироваться на элементарных вещах! Ты хоть понимаешь…

    Правитель плавно поднялся с места и неторопливо направился к юноше.

    — …сколько сил и ресурсов было вложено в твою дрянную шкуру?! Неужели все впустую?!

    Громоздкая ладонь с глухим, оглушающим треском обрушилась на полированную поверхность дорогого стола из черного дерева.

    — И кому я должен оставлять трон? — голос Императора гремел, отражаясь от высоких сводов залы. — Приятелю отщепенца?

    Правитель остановился в метре от Лукиана, заложив руки за спину. Младший не поднял головы, но мысленно его взгляд сам собой устремился к портрету в тяжелой позолоченной раме, висевшему по правую руку от императорского стола. Оттуда на него безупречно смотрел Лирой.

    Старший брат. Идеальное создание. Редчайший альбинос среди чистокровных блондинов, похожий скорее на ожившее, изваянное из мрамора изъявление совершенства. 

    Лирой не просто соответствовал статусу — он был им. 

    Пример для всего высшего общества, безупречный образчик аристократии, на который равнялись остальные Достойные. На людях и перед отцом он держался безукоризненно: никогда не спорил, не совершал глупостей и с филигранной точностью исполнял любой приказ.

    Наедине они могли часами болтать о всяких мелочах, делить редкие минутки отдыха и хоть на миг сбрасывать давящий груз дворцовых обязанностей. 

    Лирой действительно любил младшего и искренне о нем заботился. 

    Но в такие моменты — когда над Лукианом вершился очередной жесткий суд — брат был абсолютно бессилен. 

    Пойти против прямой воли Императора означало подставить под удар их обоих. Старшему оставалось только сжимать кулаки за закрытыми дверями и молча залечивать раны брата после.

    На месте Лукиана он давно стал бы идеальным правителем: идеальная оболочка перед обществом, заботливый лишь с родными. Этого-то и не хватало Модесту. 

    Императору даже не нужно было произносить его имя вслух — имя старшего сына и так незримо висело в воздухе калечащим сравнением. «Почему ты не можешь быть как Лирой?»

    — Запомни, Бёрко, — продолжал Император, шаг за шагом вбивая слова в подкорку младшего. — Я не посажу на престол невежу. Еще один подобный проступок, и ты прекрасно знаешь, чем это закончится.

    В голове Лукиана по кругу металась одна-единственная мысль, лишь сильнее подкрепленная сегодняшней ектенией:

    «Мне не нужен этот престол. Если плата за него — отречение от Уильяма и полная потеря остатков собственной чести перед людьми, то к черту такую власть».

    Мужчина отвернулся, снова устремив свой надменный взгляд в высокое винтажное окно. За стеклом переливались пышные облака, а небо столицы казалось неестественно, издевательски голубым.

    — Зови палача, — принц оцепенел, не в силах пошелохнуться. — Не стой столбом, зови, говорю.

    Пришлось двинуть ватные ноги, перебирая их с огромным трудом. Внешне казалось, что Лукиан безупречно держит осанку и выправку, но внутри все горело от подступающей паники. 

    Дверная ручка поддалась подозрительно легко. Высунувшись в проем, Бёрко позвал стоящего неподалеку палача. Голос прозвучал ровно, хоть и с едва уловимыми нотками трепета. Наставник вошел в кабинет и по сухому приказу правителя запер дверь на замок. 

    Отстегнув от пояса гибкий кожаный хлыст, он неторопливо приблизился к юноше.

    — Открывай запястья, — чеканя каждый звук, произнес он тоном, не терпящим возражений. Лукиан расстегнул мелкие пуговицы на манжетах мелко дрожащими пальцами и сдвинул плотную ткань к локтям, безропотно подставляя бледную кожу под первый удар. 

    — Лукиан. Я дал тебе имя, статус и кровь, а тебя тянет к отбросам, — хлыст хлестнул прямо по тонкой косточке, не щадя нежную, не привыкшую к боли кожу. 

    — Ты позоришь не себя. Ты позоришь Империю. 

    Последний удар вышел самым отрезвляющим и жестоким. На зеркальный паркет канула алая капля. Император окинул кровь собственного сына взглядом, каким смотрят на прилипшую к сапогу грязь, и брезгливо поморщился:

    — Хватит.

    Палач послушно отступил, достал белоснежный носовой платок и вдумчиво вытер с пола единственный след насилия, оставшийся за кулисами тронного зала. 

    Никаких улик. Никаких свидетелей.

    — Надеюсь, ты усвоил урок, — Император едва заметно приподнял уголки губ.

    Он улыбнулся той самой стерильной, фальшивой улыбкой, какой одаривал иностранных послов и союзников на приемах. Складывалось жуткое ощущение, что для собственного сына у него не припасено особых чувств. В этом замке абсолютно все — от вассалов до двоих потомков — получали одинаковую дозу ледяной вежливости.

    — Да, Ваше Величество, — принц не осмелился даже поднять взгляд на подножие трона. Старая, въевшаяся под кожу привычка с самого детства.

Лукиан отчетливо понимал: за каждое неверно сказанное слово, за один-единственный неосторожный взгляд здесь платят сполна. 

    Ему еще повезло родиться вторым наследником — иначе кто в этом замке станет жалеть рядовых подданных? Обычный человек никогда бы не отделался столь легко — всего парой ударов по запястьям.

    Принц снова покорно склонил голову. Внутри у него вырвался сухой, едва слышный выдох. Отсчет окончен. На этот раз все позади.

    — Больше не отвлекайся от наставлений, — напутствовал Император, уже теряя к нему всякий интерес. — А теперь ступай.

    Коридор встретил его плотным, ледяным воздухом. Или же сам Лукиан дышал сквозь удушающие слои собственного напряжения. В голове стояла оглушающая пустота.

    По дороге он встретился с мимо проходящим братом. Хоть у Модеста пуговицы шелкового манжета скрывали агонию, хватило всего взгляда на движущегося напротив младшего, чтобы понять — суд опять свершился. 

    Так же подхватил и сам раненый. Они росли бок о бок, конечно они просчитают друг друга за мили. 

    Лукиан отрицательно качнул головой, говоря этим: «Не сейчас. Давай потом». 

    Шаги юноши — ровные, ритмичные. Ничего лишнего, что могло бы привлечь внимание дежурной стражи или слуг. Едва за собой затворилась дверь покоев, Лукиан бессильно оперся спиной о холодную стену и медленно сполз вниз. Откинул голову назад — платиновые пряди уткнулись в жесткую поверхность. Руки горели огнем, будто на распухшие запястья плеснули крутым кипятком.

    Дрожащими пальцами он достал из кармана телефон и нашел нужный номер. Раньше его лучший друг был записан под глупым, теплым прозвищем, которое придумал сам Лукиан.

    Но однажды Император заметил записную книжку контактов сына. Обычный сухой взгляд — и ровное, не допускающее возражений: «Переименуй». 

    Всего одно слово. 

    И младший Бёрко беспрекословно подчинился. Будь жестокость Правителя чуть изощреннее, он приказал бы и вовсе удалить этот контакт.

    Теперь на экране вместо прежнего «Уилли» высвечивалось сухое и чужое: «Хитклиф». 

    Лукиан хотел было набрать номер, чтобы сказать все вслух, но вовремя опомнился: голос моментально предаст его с потрохами. Уж лучше написать.

     «Нам нужно прекратить общение.» 

    Сердце колотилось в ушах настолько глухо и тяжело, что глушило все остальные звуки замка: и гул на нижних этажах, и суету прибывших советников, и шорох уборочных машин... Все мирское существование замерло на этом коротком предложении.

    Отправлять подобное сообщение было не в первой, но каждый раз подобное не уходило без следа. 

    Уильям был редким напоминанием о том, что за стенами замка есть другая, живая жизнь, где не нужно ежесекундно держать осанку и взвешивать каждое слово. 

    Втягивать его в эту дворцовую грязь было глупо и опасно: Император не станет долго разбираться с чужаком. Лукиан просто пытался уберечь себя. Или знакомого от неприятностей, может, пока тот по неведению не накликал на свою голову настоящую беду.

    Сообщение висело непрочитанным.

Иногда Лукиан искренне благодарил судьбу за эту безалаберность. За то, что Хитклиф носил свой телефон скорее для вида — по настоянию близких, чтобы хоть изредка подавать знаки жизни. Читал он сообщения от случая к случаю, а отвечать вовсе не считал нужным. 

    Но ведь это было даже на руку. Уильям все равно появлялся набегами, а после исчезал — словно призрак. Принцу бывало откровенно тошно от такого отношения, но что тут поделаешь? Император, в свою очередь, жестоко пресекал любые попытки сближения с этим дерзким чистокровным.

   Зачем Лукиан каждый раз пытался обрубить эти редкие встречи именно через сухие СМС, не знал даже он сам. Наверное, просто надеялся, что Хитклиф поймет все правильно и перестанет рисковать. Для безопасности самого Бёрко, по крайней мере. Так удобнее думать.