Чапман Рэд

Двор погрузился в сумрак вместе с заходом солнца. Алый закат перестал украшать небо кровоподтёками, сменившись на глубокий синий. Редкие фонари изо всех сил извергали свой тёплый свет, но то и дело сбивались, жутко моргая. На часах подходил одиннадцатый час, и на площадке детский смех сменился на подростковые выкрики. Но что ж тут поделаешь — лето, именно то долгожданное время года, о котором грезят все остальные девять месяцев абсолютно вся молодёжь, от студентов до школьников. И не воспользоваться им как следует — грех.

Ландо был как раз из тех парней, кто не упускал абсолютно никаких возможностей. Если можно было опозориться — он позорился, но красиво; если можно было привлечь чьё-то внимание — он привлекал внимание всех; если можно было купить сигареты — он покупал целую кассету. Из-за этого он и стал любимчиком у всего двора. Многие хотели с ним дружить, а ещё больше — встречаться. И Норрис особо не тратился на размышления о чувствах и этичности. Он хотел прочувствовать всё, что можно было взять от этого времени. Было бы это замечательно, если бы не так грустно — сохранять статус всеобщего любимчика, когда ты перевстречался с половиной двора, очень сложно. Да и с годами компания редела: к его восемнадцати годам он заметил, что ни одного друга детства рядом не осталось. Тосковал он недолго — в сентябре и он покинет родной город, и может быть, навсегда.

Ржавая карусель прогибалась под весом, наверное, десяти человек, сидящих на ней. Ландо как обычно в центре внимания старательно читает девчатам рэп. Не самый качественный, точно не как у этих всех знаменитостей с золотыми горами. Зато с душой.

Текст он писал целую ночь, старательно подбирая слова. И теперь, когда бит доносится из старой, шипящей колонки, чувствует он себя не хуже, чем Эминем.

— А дальше я не придумал, — со смехом завершает свою поэму молодой автор. С разных сторон доносятся голоса: кто-то восхищается, кто-то критикует. Взгляд обводит весь двор, а грудь со вздохом наполняется запахом сырой земли — дождь закончился пару часов назад.

Норрис пьёт из банки пиво, и его горьковатый вкус проходится по рту. Какая эта банка за сегодня? Он не знает, не считал. Именно в этот момент глаза натыкаются на него — Джорджа Рассела. Его имя известно только из слухов, ползущих по компании с неведомой скоростью. И почва для этого была — Джордж оказался здесь в начале лета, два месяца назад. И за это время ни с кем не сдружился, хотя каждый раз, когда их компания собиралась, тот оказывался где-то рядом, да ещё и с сигаретой в зубах. Странный тип... Ландо, по своему обыкновению, должен был его стебать без конца, но один взгляд того заставлял его терять уверенность. Рассел имел совершенно античную внешность, будто кто-то из греческих богов спустился с Олимпа, чтобы покурить в спокойствии. И это спокойствие рушить не хотелось до сегодняшнего дня.

То ли алкоголь в крови окончательно развязал и так подвешенный язык, то ли Норрис не мог терпеть холода даже от самого странного человека двора. Причин много, но итог один: встав с карусели, он подошёл к нему. Компания что-то говорила вслед, но шум сердца заглушал любые выкрики.

— Здорово. — Ландо опустил взгляд на полупустую пачку Chapmann Red. — Сигаретку стрельнёшь?

Рука сама по себе легла на спинку лавочки, так близко к спине Джорджа, что где-то в руке почувствовалось совершенно нежное электричество.

— Ну привет, всё же решился подойти? — на губах того показалась улыбка. Что ж, если дьявола можно вычислить не только по рогам, то эта чёртова улыбка будет вторым признаком.

Рассел открыл пачку, не сводя глаз с кудрявого. Там оказалось всего две сигареты — одна перевёрнутая, на удачу.

Ландо был бы уже рад услышать отказ, уж слишком много неразборчивых чувств вспыхнуло где-то в груди. Но нет, пытка продолжалась.

— Держи, прикурить нужно. — Он протянул ту, перевёрнутую. И чёрт, как же резко звучал его будничный голос. Будто и правда между ними сейчас не было этого необъяснимого тяготения.

— Раз перевёрнутая достаётся мне, то тебе играть. — Норрис лишь кивнул на его просьбу. Присев рядом на лавочку, он запустил в лёгкие этот вишнёвый дым. Возможно, это вредно, но у сигарет смерти нет, как и у времени любви. Как иначе объяснить то, что он сидит так рядом и так нагло смотрит на его губы, которые, пожалуй, вкуснее любых сигарет.

— Играть? Ландо, я и так играю с тобой с самого приезда. Ты думаешь, я не вижу эти взгляды, то, как ты даже не подходишь ко мне, хотя остальных «странных» ты бы давно затравил? — Эти ангельские голубые глаза смотрят с такой враждебностью, что дым застревает где-то в горле. Ему бы прокашляться, но тогда придётся свести взгляд, а этого делать категорически нельзя.

— Что ты блять такое, Рассел? И почему меня так тянет к тебе? — шепчет Норрис в совершенном отчаяньи. Пепел падает на его штаны, но сейчас это не важно. Абсолютно не важно.

— Ты. — Он тоже закуривает, выбрасывая пачку куда-то в сторону. В его руке тлеет время и тянется Chapmann Red. И это шикарнее любой картины — слишком долго пытался быть в центре, слишком долго забивал хуй на чувства, чтобы в нужный момент понять, что это такое. Ты думаешь, я зря наблюдал? Ты думаешь, мне правда в кайф морозиться на этом холоде каждую ночь? Нет, я просто изучал тебя. Но вот почему меня так сильно тянет к тебе, я в душе не ебу.

Сердце пропускает пару ударов, прежде чем Ландо бросает окурок на землю, чтобы затоптать его подошвой кед. Что ж, он ошибся. Он думал, что уже почувствовал всё и раньше всех. Но кажется, сам забылся о том, что искренность — нечто более неизведанное. Даже океаны не стоят в одном ряду с такой глубиной, накрывает случайной волной, унося вдаль от беспечного берега.

Норрис тянется к губам, которые так давно прожигал взглядом. Джордж лишь подаётся вперёд, не туша сигарету. И даже в поцелуе он чувствует этот чертов Chapmann Red...

— земля круглая, встретимся за табачкой - вырывается из уст Рассела после поцелуя, и тот уходит в ночь двора...