Глава 18. Чай и место
Millia-Rayne— Как насчёт компромисса… — дыхание Рафаэля согрело кожу, — …я буду целовать его только через тебя?
— Просто целуй только меня… — тихо ответила я.
Он медленно отодвинулся ровно настолько, чтобы я увидела его глаза — теперь они были тёмно-синими, почти без красного оттенка, что бывало редко.
— Только тебя, — кивнул в сторону Ксавье, не отрывая взгляда от моего. — А светлячка с твоего разрешения.
Я вздохнула, чувствуя, как усталость и остаточное напряжение медленно покидают моё тело, пока мы шли к ванной.
— Боже, Рафаэль… — прошептала я, глядя на его смущённое лицо. — А просто поцеловать меня, если тебе хочется, ты не можешь? Раньше ничего не мешало.
В его глазах мелькнуло что-то уязвлённое, почти раненое — я так редко видела его без защитной маски иронии.
— Раньше… — он вдруг сжал мои пальцы так крепко, что костяшки побелели, — …я не знал, что могу потерять тебя из-за своей глупости.
Ксавье, державший другую мою руку, вдруг резко развернулся и вышел из ванной — но не со вспышкой телепортации, а обычными, чуть грубоватыми шагами. Он оставил дверь распахнутой, и этот простой жест казался прогрессом.
Рафаэль смотрел ему вслед, а потом прижал мою ладонь к своей груди. Под тонкой шёлковой тканью его блузы я чувствовала бешеный, частый стук сердца.
— Просто поцеловать? — он издал короткий, горьковатый смешок. — Милашка, с тобой невозможно «просто».
Его губы коснулись моих — лёгкие, почти невесомые, без привычной игривости или театральности. Это был поцелуй-извинение. Поцелуй-обещание. Когда он отстранился, его глаза снова стали привычными — сине-красными, с хитринкой в уголках, но теперь я знала: под этой маской всегда будет эта глубина, которую он так редко показывал.
С кухни донёсся мягкий звук включающегося электрического чайника. Ксавье обычно старался им не пользоваться, значит, он специально выбрал самый простой способ, чтобы найти причину оставить нас — приготовить чай. Чтобы дать нам эту минуту.
Я улыбнулась краешками губ в ответ на поцелуй Рафаэля, затем опустила плечи, придвинулась ближе к нему и встала на цыпочки, чтобы дотянуться до его уха.
— Вот не будешь целовать меня, когда хочешь, и это будет твоей глупостью, — прошептала я дразняще-капризным тоном, прежде чем прикусить его мочку уха. — Потому что, может быть, я в этот момент тоже хочу.
Рафаэль вздрогнул, его сиреневые локоны рассыпались по моему лицу, когда он наклонился к моему уху в ответ. Его пальцы впивались в мои бёдра сквозь тонкую ткань утреннего халата.
— Тогда, милашка, предупреди… — его голос звучал низко и дрожал от сдерживаемого смеха, а зубы легонько задели мою шею, — …а то я ведь могу и перестараться…
И, следуя моему направленному в сторону кухни взгляду, вдруг улыбнулся по-настоящему, без привычной кривизны.
— Пойдём вдвоём напоим его чаем? — он подмигнул, и в его глазах снова заплясали искорки. — Пока он не спалил мою студию в попытке «быть полезным».
Не успели мы сделать и шага, как из кухни донёсся стук падающей ложки — Ксавье, несмотря на расстояние, услышал. Сквозь открытую дверь я видела, как его кошачьи ушки подрагивали, а глаза горели странным, сложным светом — он явно не был против.
— Чай… — произнёс он хрипло, посмотрев на вошедшего следом за мной Рафаэля, державшегося за меня, — …рыбка, если ты её укусишь — я привяжу тебя к скале, как в старых мифах.
Рафаэль слегка отстранился, но его пальцы всё ещё дрожали на моей талии. Он облизал губы, явно наслаждаясь моментом и возможностью подразнить Ксавье.
— Ох, светлячок, а я и не знал, что ты так хорошо знаком с моими мифами… — он подмигнул мне. — Видишь, милашка? Он ревнует правильно теперь.
Я схватила обоих за руки и потащила к столу, где нас уже ждали три приготовленные Ксавье чашки, взяла одну и отпила глоток, глядя через огромное окно на бесконечное море, окрашенное в утренние золотые тона.
— Что за утро… — прошептала я себе под нос, затем посмотрела на свои переливающиеся ногти. — Ну, хотя бы ногти красивые.
Рафаэль, услышав мой шёпот, тут же подхватил настроение. Он грациозно развалился на стуле, его сине-красные глаза засверкали в солнечных бликах, играющих на посуде.
— Самое красивое в этом утре — не ногти, милашка, — произнёс он сладким, медовым тоном, и показал зубы в хитрой ухмылке. — Хотя… может, второе по красоте.
Ксавье, стоявший у раковины, неловко толкнул тарелку. Она с лёгким звоном подпрыгнула на дне мойки, но, к счастью, не разбилась. Он не оборачивался, но его уши на магическом ободке резко повернулись в нашу сторону — безошибочный детектор.
— А что первое? — спросила я, приподнимая бровь.
Рафаэль сделал паузу, задумчиво постукивая пальцем по своим губам. Затем он резко потянулся через стол, подхватывая мою руку, всё ещё сжимающую чашку.
— То, что мы втроём пьём этот чай, — тихо сказал он, пока его губы скользили по моим пальцам, оставляя лёгкое, тёплое прикосновение. Вдруг он посерьёзнел, и его глаза стали глубокими, как океан в безлунную ночь. — И будем пить ещё тысячу таких.
Ксавье обернулся. В тарелке в его руках лежали три новых, идеально ровных печенья в форме звёзд — на этот раз они не были обгоревшими. Он молча положил их на стол перед нами, и в его молчаливом взгляде читалось: «Он прав». Я улыбнулась, чувствуя, как тепло разливается по груди.
— Даже странно, что на первом месте не ты сам, Рафаэль, — заметила я. — Но чай прекрасный. Спасибо, Ксавье.
Я взяла одно звёздное печенье, и оно оказалось на удивление хрустящим и сладким. Рафаэль приложил руку к груди с преувеличенной драматичностью, но в его градиентных глазах светилась тёплая, неподдельная искренность.
— О, милашка, я уже давно смирился с тем, что в твоём сердце есть два первых места, — сказал он, бросая быстрый взгляд на Ксавье, затем на печенье. — Хотя, возможно, теперь их три — включая кулинарные таланты светлячка.
Ксавье, стоявший у стола, слегка покраснел. Он осторожно поправил свой ободок с кошачьими ушками и пробормотал с видимым смущением:
— Это… просто печенье.
Но уголки его губ дрожали в попытке сдержать зарождающуюся улыбку. Он гордился. И заслуживал этого — после сегодняшних эмоциональных бурь его тихий чай и аккуратное звёздное печенье стали тем, что возвращало наше спокойствие.
Я откусила ещё кусочек, и сладкий вкус с лёгкой ноткой ванили рассыпался на языке. Рафаэль тем временем налил себе ещё чаю, и его пальцы намеренно, но нежно коснулись моей руки мимоходом — как бы говоря без слов: «Я здесь. Мы здесь. И это наше».
За окном чайки кричали, пронзая крыльями солёный воздух, а солнце играло алмазными бликами на беспокойной поверхности моря. Я смущённо опустила глаза, чувствуя, как тепло поднимается к щекам.
— У меня первое место одно, просто большое, — тихо сказала я. — На вас двоих хватит. Даже с твоим хвостом и всей чешуёй, и со всеми световыми мечами Ксавье, — и снова откусила печенье, чтобы скрыть улыбку. — М-м-м, как вкусно. Правда.
Рафаэль застыл с чашкой в руке, его сине-красные глаза расширились до предела. На его скулах проступил лёгкий бирюзовый отлив — признак глубокого, неконтролируемого волнения у лемурийца. Он перевёл взгляд на Ксавье, который тоже замер, уловив мои слова.
— Одно… большое место? — тихо, почти неверяще повторил Ксавье.
Его светящиеся частицы, обычно такие быстрые и резкие, начали медленно, почти лениво кружить вокруг нас троих, создавая в воздухе мягкое золотистое сияние. Рафаэль, обычно такой болтливый и экспрессивный, молча поставил чашку и протянул руку, чтобы накрыть своей ладонью мою.
— Милашка… — голос Рафаэля дрожал, теряя всю привычную сладость и играя лишь чистыми, обнажёнными эмоциями, — …это самое красивое, что кто-либо говорил нам.
Ксавье осторожно, почти робко положил свою руку поверх наших соединённых ладоней. Его пальцы были тёплыми, а свет от них становился чуть ярче.
— Для нас… хватит, — произнёс он тихо, как будто открывая для себя эту простую и важную истину.
Рафаэль вдруг резко встал, но не для того, чтобы убежать или начать паясничать — он просто обнял нас обоих, его сиреневые локоны рассыпались по нашим плечам, пахнущие морем и чем-то неуловимо сладким.
— Тогда я требую официального декрета! — провозгласил он, и в его голосе не было привычной шутливой ноты. — Чтобы это «большое первое место» было закреплено за нами навечно.
Я заморгала, непонимающе и даже немного испуганно, ощущая, как моё сердце на мгновение замирает.
— А? Какой декрет? — спросила я, и мне показалось, будто я подумала совершенно не о том, хотя другие значения слова вспомнить в этот момент не могла.
Рафаэль театрально поднял руку, его сине-красные глаза округлились от удивления. Затем он громко рассмеялся, обнимая меня за плечи и прижимая к себе.
— О нет-нет, милашка, не тот декрет! — сквозь смех воскликнул он, а затем прошептал прямо в моё ухо, отчего по коже побежали мурашки. — Хотя идея закрепить тебя за нами законодательно… м-м-м…
Ксавье схватил его за воротник шёлковой блузы и оттянул назад, но в его голубых глазах я увидела скорее панику и смущение, чем настоящий гнев.
— Он имеет в виду… — Ксавье запнулся, и румянец медленно пополз от шеи к самым кончикам его ушей, — …«декрет» как… как указ. Не… не то, о чём ты подумала.
Рафаэль, всё ещё тихо хихикая, сделал изящный взмах рукой, и с помощью лёгкого проявления эвола в воздухе появился огненный свиток с выведенной витиеватым шрифтом надписью «Официальное объявление».
— Вот! — торжественно провозгласил он. — Статья первая: «Отныне и навеки их общее первое место в сердце хозяйки считается…»
Я не дала ему закончить — замахала на пергамент рукой, развеивая пламя. Рафаэль вскрикнул от неожиданности, но тут же снова обхватил меня руками, целуя в щёку, в уголок губ, в висок.
— Прекрасно! Значит, принимаешь условия без документа! — радостно заключил он.
Ксавье лишь вздохнул, качая головой и пряча улыбку. Я положила руки Рафаэлю за шею, чувствуя под пальцами прохладу его кожи и мягкость сиреневых волос.
— Целуй меня сейчас же, — прошептала я, и в голосе прозвучала не просьба, а мягкое, но неоспоримое требование.
Рафаэль не заставил себя ждать — его сине-красные глаза вспыхнули, а на скулах проступила лёгкая бирюзовая рябь, и его губы коснулись моих в страстном, глубоком поцелуе, в котором чувствовались и долгое ожидание, и преданность, и всё то желание, которое он так старательно прятал за маской шута. Его пальцы впились в мои волосы, слегка запрокидывая голову, чтобы углубить поцелуй.
Ксавье, стоявший рядом, не ушёл. Его кошачьи уши на ободке мелко подрагивали, а в глазах горели искорки — он наблюдал, заворожённый, сжав кулаки так, что костяшки побелели, но не вмешивался. Когда Рафаэль наконец оторвался, чтобы перевести дыхание, оставив мои губы чувствительными и покрасневшими, Ксавье неожиданно сделал шаг вперёд.
— Теперь… моя очередь, — прохрипел он, и в его голосе звучала решимость, пересиливающая привычную сдержанность.
И прежде чем я успела что-либо ответить, его губы покрыли мои в совершенно ином, но столь же страстном поцелуе. Он был более твёрдым, уверенным, с лёгким привкусом электричества. Светящиеся частицы, обычно кружащие вокруг его рук, теперь заплясали в воздухе, окутывая нас мягким золотистым ореолом.
Рафаэль наблюдал, облизывая свои влажные губы, его нога нетерпеливо била по полу. Когда Ксавье отстранился, оставив меня дышать прерывисто и быстро, оба мужчины смотрели на меня — их глаза, такие разные, были полны одного и того же: вопроса, безмолвного обещания и той бесконечной преданности, которая теперь принадлежала мне безраздельно.
Я покраснела, чувствуя, как жар заливает щёки, и инстинктивно обхватила их ладонями. Да уж, с моим «первым местом» никогда не будет одиноко… и это было не страшно, а невероятно, ослепительно прекрасно.
— Ах… — было всё, что я смогла выдавить.
Рафаэль снова рассмеялся, восторженно и громко, прижимая ладонь к своей груди, где под тонкой тканью бешено колотилось сердце.
— Ох, милашка, если бы ты видела себя сейчас… — он прикрыл рот рукой, но его глаза сияли, — …ты светишься, как мой лучший жемчуг в полнолуние!
Ксавье медленно, с необычной нежностью снял с себя ободок с кошачьими ушками и надел его мне на голову, аккуратно поправляя волосы. Его пальцы мягко скользили по моим вискам.
— Теперь ты… — он замолчал, глядя, как ушки на ободке зашевелились у меня на голове, улавливая настроение, — …совершенна.
Рафаэль тут же подхватил момент — его пальцы уже потянулись к телефону, валявшемуся на столе.
— Один кадр! Всего один! Для истории! — воскликнул он.
Но Ксавье сработал молниеносно — он схватил Рафаэля за руку, а я в этот момент, не в силах сдержать смущения, спрятала лицо в его груди, чувствуя, как мои щёки горят огнём. Где-то между смехом, притворными протестами и случайными, крадущимися поцелуями в макушку или плечо подтверждалась наша «нормальность» — странная, запутанная и уникальная.
Я прижалась к Ксавье, уткнувшись носом в мягкую ткань его свитера, и не видела, как Рафаэль, вырвавшись, отступил на безопасное расстояние и начал щёлкать фотографии одна за другой, а снимал он, как я знала, превосходно — снимки обещали быть блистательными.
Ксавье, чувствуя моё стеснение, инстинктивно обнял меня крепче, создавая уютный защитный кокон из своих рук. Его светящиеся частицы, словно откликаясь на эмоции, непроизвольно активировались ярче, окутывая нас обоих мягким золотистым сиянием — что создавало идеальный свет для фотографии.
— Не двигайтесь! — прошептал Рафаэль с неподдельным восторгом, продолжая снимать. Щелчок затвора. — Это… — ещё щелчок, — …шедевр. — Щёлк-щёлк. — О, Ксав, посмотри, как у неё на ободке ушки дрожат от…
Ксавье резко повернул голову, только сейчас поняв, что нас снимают. Его глаза расширились.
— Рыбка. Удали, — прозвучало низко, с отчётливой угрозой.
Но Рафаэль уже растворялся в лёгком облаке перламутрового дыма — какой-то лемурийский трюк для быстрого и зрелищного побега. В воздухе осталось лишь его хихиканье.
— Уже нет! — его голос донёсся из-за двери. — Зато теперь у нас есть неопровержимое доказательство, что светлячок тоже умеет быть милым!
Ксавье тяжело вздохнул у меня над головой, но его объятия не ослабели. Из зала донёсся довольный, похожий на мурлыканье звук — Рафаэль явно листал галерею, любуясь своими «трофеями».
А кошачьи ушки на моей голове тем временем трепетали, выдавая, как сильно, несмотря на всё смущение, мне нравилась эта нелепая, но трогательная ситуация.
Я подняла взгляд на Ксавье, поймав его пристальный, тёплый взгляд.
— Я теперь котик? — спросила я, чувствуя, как шевелятся ушки.
Голубые глаза Ксавье внимательно изучали моё лицо — прищуренные от смущения глаза, дрожащие кончики искусственных ушей, яркий румянец на щеках. В уголках его губ появилась мягкая улыбка.
— Ты — моя кошечка, — тихо, почти нежно ответил он, его пальцы снова осторожно поправили ободок на моих волосах. — И если Рафаэль выложит эти фото куда-либо… — его голос изменился, приобретая зловещие нотки, — …я превращу все его аккаунты в цифровые руины.
Из-за двери тут же раздался возмущённый вопль:
— Это же арт! Настоящее искусство! И чёрт возьми, она на них восхитительна! — последовала пауза, и голос стал чуть уступчивее. — …Но ладно. Оставлю их только для нашего личного чата. Никаких соцсетей.
Ксавье снова покачал головой, его пальцы уже гладили мои волосы — медленно, успокаивающе, ритмично. Светящиеся частицы пульсировали в воздухе в такт этим движениям, будто дыхание невидимого, огромного и очень довольного кота.
А ушки на ободке реагировали на прикосновения — они повернулись в его сторону, словно признавая то, что я и сама уже знала: да, он мой человек. Мой странный, светящийся, вечно чем-то озабоченный человек. Даже если иногда он был совершенно невыносим. Как, впрочем, и второй мой — морской, театральный и невероятно жизнерадостный.
Я улыбнулась, почувствовав, как нарастает игривое настроение, и подняла руку, сжав пальцы, будто демонстрируя крошечные, несуществующие коготки. Чуть наклонив голову набок, я подмигнула одним глазом.
— Ну тогда… ня, — произнесла я с наигранной миловидностью.
Глаза Ксавье расширились до предела, будто он увидел нечто невероятное. Светящиеся частицы, обычно послушно кружившие вокруг него, вдруг вспыхнули ослепительным золотистым светом и сформировали в воздухе за моей спиной почти идеальное сияющее сердечко — он даже не осознавал, что его эвол так прямо и мгновенно реагировал на моё поведение.
— Это… — он с трудом перевёл дыхание, и голос его прозвучал сдавленно, — …нечестно.
От двери раздался оглушительный треск — судя по всему, Рафаэль от неожиданности и восторга выронил свой телефон. Через секунду его голос, полный безудержного торжества, донёсся до нас:
— КАДР! ЭТО БЫЛ ИДЕАЛЬНЫЙ КАДР! — его босые ступни зашлёпали по прохладному полу. — Милашка, повтори! Только теперь с хвостом! У меня как раз есть временный набор накладной чешуи в шкафу…
Ксавье молниеносно, почти рефлекторно, схватил ближайшую декоративную подушку со стула и запустил ею в Рафаэля с такой силой и точностью, что тот, не успев среагировать, грохнулся назад в пёструю кучу подушек у дивана. Но даже лёжа на спине, заваленный мягким грузом, он продолжал снимать меня на камеру, а его сине-красные глаза горели одержимостью настоящего художника, поймавшего идеальный свет.
Ксавье притянул меня ближе к себе, его руки мягко, но уверенно обхватили мою талию. Губы коснулись моего уха, и горячее дыхание прошептало слова, от которых по спине пробежали мурашки:
— Ты — опаснее всех странников и космических угроз в этом мире… — его голос дрогнул, но теперь скорее от сдерживаемого смеха, чем от волнения. — И я… обожаю это.
А ушки на моей голове, будто живые, тем временем радостно и часто подрагивали — казалось, они полностью одобряли эту новую, чуть шаловливую роль и весь этот тёплый, безумный хаос, что звался нашей жизнью.