Чай

Предисловие.

Как это странно: чтобы не забыть люди часто записывают то, что им нужно помнить. Однако и чтобы забыть и отпустить, нужно прописать каждую жилочку, каждую артерию ситуации, и лишь тогда она перестаёт сниться. Я до последнего не хотела об этом писать – не потому что это что то личное – я давно не считаю такие вещи личными, скорее их презираю и не признаю своими, – а потому, что возможно и Вам, мои ценнейшие читатели, будет неприятно об этом читать.

Я бы так хотела писать о чём то прекрасном, вдохновляющем и светлом – но пишу лишь то, что хочу забыть, и пишу лишь про себя. Разве это не эгоистично? Разве хорошо то, что половина всего сюжета взята целиком из моей жизни, а вторая хорошенько приукрашена и обработана гиперболой, словно фильтром реальности? Но, так или иначе, если Вы решитесь это читать, то наслаждайтесь этой противнейшей историей.

***

Мне достаточно того, что ты сдашься.

Рыдай, плачь, кричи, умоляй, в конце концов – мне не принесёт это удовольствия. Я хочу чтобы последняя искра в твоих и так довольно тусклых глазах наконец захлебнулась слезах и отрешённости.

Мне не нужно твоё поражение. Мне нужно чтобы ты признал его.

***

– Приходи после линейки в подземный переход, или же всё станет хуже. – невзначай, намеренно безразлично, сказал Дима. – Можешь и не приходить, конечно, кто тебя заставляет. Но я буду ждать.

Я из-под лобья посмотрела ему в глаза. После чего развернулась и ушла, так и оставив в неопределённости.

Следующие два часа были пыткой. Я понимала, что это просто очередная ложь и манипуляция – ведь он так и не выпрыгнул в тот день из окна, хоть обещал. Но зато Дима очень любил в красках описывать, как причиняет себе вред. Зачем он это делал? Когда я устану испытывать жалость к нему? Я с силой сжала руки, вонзив в ладони ногти, но так и не почувствовала боли.

Спустя два часа я уже шагала, будто к гильотине, на свою казнь – встречу с ним. Не только мой разум, но даже моё тело кричало: не смей ходить туда. Чем ближе становилось место встречи, тем сильнее я чувствовала подступающую тошноту и панику. На глаза навернулись слёзы – но я продолжала мерить шагами плитку, будто прогуливаясь. Я прибавила шаг, что бы ни за что не остановиться – ведь если я решила, то лучше бы мне идти. Спускаясь вниз по лестнице ноги начали дрожжать. Дима стоял, сгорбившись, и смотря в противоположную сторону тому, откуда я пришла. Он даже не заметил моего прихода. Больше всего мне хотелось с размаху ударить его, наорать, разбить его дурацкие круглые очки и больше никогда не видеться с ним. Но я, еле сдерживая крик, подошла и с ненавистью сжимая зубы сказала: “Пошли. Куда? Куда тебе надо?” – спросила я у него. Парень лишь молчал и продолжал просто смотреть. Наверное, рассматривал моё весёлое выражение лица. Потом поплёлся в сторону метро.

Он молчал. Я чувствовала, шла рядом с палачом, и то, что сегодня во мне точно что то умрёт. Молча пройдя где то минуту я нарочито весело задала вопрос: “Как линейка?” – ты ответил что то невнятное. Интересно, как ты себя чувствовал, когда увидел меня? Неожиданно наверное... и я тоже не думала, что всё так обернётся. Внезапно я стала задыхаться. Слезы рвались наружу. Я молниеносно расстегнула куртку, чуть не сломав дрожащими руками молнию, и начала дёргать шарф, чтобы стало легче дышать. Я может и простужусь – но сейчас это не имело никакого значения.

За всю дорогу мы не проронили ни слова, лишь изредка что то произнося без цели. Метро мерно шумело, резко тормозя и скрежеща по рельсам. Он сел рядом. Я безразлично открыла первую попавшуюся игру на телефоне, лишь бы не обращать на него внимания. Сейчас я относилась к нему скорее как к шизофрении, чем как к человеку: всеми силами пыталась не замечать его. В игре на стратегию я механически выигрывала раз за разом. “Наверное, когда играешься и тебе всё равно – ты легко выигрывешь, только радости нет” – подумала я.

Внезапно произошло то, чего я не могла ожидать. Дима положил голову мне на плечо. Сквозь куртку мою кожу будто обожгло. Я вздрогнула и чуть не выронила телефон. Нет, не надо. Отпусти меня. Почему он не спросил? Почему он у меня на плече, бедный и убогий? Кто из нас, чёрт возьми, парень? Сейчас я и правда пыталась убедить себя, что его не существует. Он – иллюзия, созданная мной в тринадцать лет, чтобы мне не было одиноко, и теперь преследующая меня. Ещё одна победа. Затем ещё одна. Я подняла глаза на табло со станциями – была твоя остановка. Я процедила сквозь зубы, дернув плечом:

– Тебе выходить.

Ответа не последовало. Однако, Дима поднял голову с моего плеча. Поезд закрыл двери, отрезая выходы, и тронулся. Мы поехали к моему дому.

Выйдя из метро нас встретил проморзглый дождь. Был мокрый декабрь, на улице была слякоть и шёл дождь из мёртвого, растаявшего снега. Дома вблизи покрывал густой туман, и постепенно, еле заметно, сгущались сумерки. Дышать было трудно. Даже воздух был серым.

Прямо перед носом ушёл нужный автобус. Я повернула в парк, чтобы не мёрзнуть, и меньше стоять рядом с Димой. Я не хотела его видеть. Ничего не сказав, я продолжала прыгать между лужами, карабкаться через горы льда и слякоти. Мне было не видно – идёт ли он за мной, или нет, но я бы предпочла чтобы он утонул в слякоти и задохнулся, оставшись здесь навсегда. Но, даже когда мы пришли на следующую остановку пешком, нужный автобус так и не подъехал. “Досадно” – подумалось мне. Значит придётся стоять с ним.

– Я понял, что мне не следовало тебе этого говорить. Кому угодно, но не тебе.

Я молчала. Интересно, чего конкретно? Того, насколько он жалок? Хотя тогда без разницы, о каких словах он говорит – ведь все они лишь подтверждают это.

– Прости меня.

По моим губам поползла улыбка. Я нервно начала хихикать, чуть в голос не засмеявшись, как вдруг резко сделала безразличное выражение лица. Сейчас мне всё так же хотелось кричать. Но мне уже становилось все больше плевать. Во мне что то медленно догорало.

Подъехал автобус. Я села около окна и он рядом со мной. Когда же мы доехали до моего дома и вышли, Дима снова заговорил:

– Почему ты молчишь?

Я не ответила.

– Я понял. Значит, я должен расплачиваться за то, что хотел привлечь внимание.

Мои глаза расширились. Я остановилась. Меня будто сильно ударили в живот – из легких вышибло весь кислород, а по венам побежал раскаленный керосин. На мои губы снова полезла улыбка, которая не означала ничего, кроме шока. Абсурд. Он шутит?

– Что?... – непроизвольно произнесла я.

– Что, и любить мне нельзя тебя? – со злостью сказал он.

Я закрыла глаза. Хотелось заорать: “И это твоя любовь?”, но эти слова так и не зазвенели в голосовых связках.

– Я ответила тебе нет! – заорала я. Но, кажется, на него это не возымело эффекта.

Я подняла глаза, не скрывая улыбки. Помниться, когда мне сообщили о смерти моего кота у меня была такая же улыбка. Только в тот раз я пыталась скрыть её за пальцами, будто я в шоке.

– Пойдём. – почти ласково сказала я.

***

Я много раз отказывалась идти с тобой – так почему не смогла отказать в этот раз, почему поддалась? И если бы ты не поставил ультиматум – то может бы всего этого не произошло. Но, пути назад нет, и теперь ты ... да. Будешь расплачиваться. За то, что "хотелось привлечь внимание", и за многое другое.

Лязгнули ключи, и я отворила квартиру. Родителей дома не было. Я пропустила Диму вперёд и провела в свою комнату.

– Какой чай будешь? – с небольшой улыбкой спросила я.

– Твой самый любимый. Молочный улун.

Меня пробил озноб. Будто он следил за мной. Но это же паранойя? Однако я лишь ещё шире улыбнулась и пошла в одну из комнат.

– Ты куда? – спросил из за стенки Дима.

– У меня заварка тут хранится. Ты пока что можешь рассматривать фотографии на стене, я постараюсь быстрее закончить.

– Помощь не нужна?

– Только тебе... – прошептала я. А в слух ответила:

– Нет, все нормально, я хочу сама, по своему фирменному секретному рецепту.

– Хорошо! – довольно живо прозвучал его голос.

Я наклонилась к тумбочке около маминой кровати, и вытащила таблетницу, стараясь не шуметь, после чего открыла другую полку и вытащила заварку. Настоящий тайваньский молочный улун. Жаль его на такое тратить. Но главное его преимущество – это то, что если его передержать в кипятке, то он становится невыносимо горьким и сильно пахнущим. То, что надо.

Я спокойно, стараясь не делать лишних движений, вошла на кухню. Поставила воду в чайник, насыпала заварки и добавив туда небольшую веточку горной полыни, от горечи которой у меня иногда даже глаза слезились. Когда вода вскипела, налила её в заварку, и стояла, наслаждаясь ароматом – последний раз. Наверное, это даже романтично. Пара молодых людей, в одной квартире, чай и то, что после него... Спустя пять минут я налила ядрёную заварку в кружку, даже не разбавив водой, и дала ей чуть остыть, а после тихо высыпала полную таблетницу снотворных и размешала чайной ложечкой, с серебряным зайчиком на конце. Мне показалось, что я видела отражение Диме на металле – но обернулась и не увидела никого. С отвращением швырнув ложку в раковину, я достала блюдечки, поднос, положила несколько кусочков тростникового сахара в отдельную чашечку и понесла в комнату. Там стоял Дима, листая какую то мою тетрадь, но мне уже не было это важно. Я села напротив него и сказала:

– Когда мы только познакомились ты ещё не писал стихи.

– Когда мы только познакомились я ещё плохо знал тебя. Ты до сих пор хранить стих, что я тебе написал?

– Да. Это тебе. – Я, смотря ему прямо в глаза, как он любит, протянула чашечку. – Я понимаю, вкус, наверное, специфический, но мне нравится. Может и тебе он подойдёт...

Дима просиял и принял кружку, после чего сделал два больших глотка. И, даже не поморщился. Потрясающая актёрская игра. Даже я не представляю какая это гадость. Хотя, именно сейчас, этот чай будет прекрасне всех напитков, что я пробовала. Что может быть слаще яда?

– Он напоминает мне тебя. Твой характер. Даже запах.

Я лишь улыбнулась. Только тихий голос в голове до сих пор шептал, на сколько жуткие вещи он говорит. А какая разница?

Я поднесла чашку ко рту и резко отпрянула, сделав вид что обожглась.

– Аус, ясык...

Он с улыбкой посмотрел на меня.

– Больно? – продолжая улыбаться произнёс он.

– Совсем чуть чуть. – чуть тише, чем хотела, ответила я. – Не волнуйся! – вновь натянув улыбку ответила я.

Дима сделал ещё несколько крупных глотков и попросил добавки. Я с готовностью налила ещё. Когда же он допил вторую кружку, он начал засыпать и, наконец, закрыл глаза.

Я опустила свою кружку и бережно поставила её на поднос – она мне ещё пригодится. Подойдя к парню, безвольно обмякшему, я села сверху на него и ударила по лицу. Я до сих пор не могла быть жестокой. И вдруг в голову пришла мысль: а что, если он ещё меня слышит, просто обездвижен? И тогда я начала говорить:

– Знаешь, я бы могла посмотреть на твои страдания – как ты рыдаешь, плачешь, стонешь от боли, в конце концов умоляешь – но мне бы не принесло это никакого удовольствия. Потому что, когда играешь и тебе всё равно – ты легко выигрываешь, но радости от этого мало. Так что мне было бы достаточно увидеть то, что ты сдался. Хотя разве ты и так не сдался? Жаль что ты уже не сможешь двигаться. Я бы могла спросить у тебя это. Убедиться, но не получить никакого удовольствия. Скажи, человеку не пристало притворяться терпеливым и никак не осуждаюшим? Ты бы наверное сказал, что это лицемерие. Я должна была, верно, тебе это сказать. Но какая от этого польза? Разве бы ты изменился? Разве хотя бы что то изменилось?... – на последних словах мой голос охрип и я опустилась до шёпота.

Дыхание Димы замедлялось.

– Я ненавижу тебя. Когда я только тебя повстречала, я так любила жить... – я взяла в ладони чашечку, поднесла к губам и выпила. И правда, не так уж и плохо. Жаль я придумала этот рецепт на ходу. Я бы ещё долго могла пить этот чай, каждый вечер... если бы сегодня во мне не умерло что-то. Я налила вторую чашку, а потом третью. Я свернулась в комочек на кровати, словно Хатико, ждущий своего хозяина. Из погруженной в полумрак комнаты было видно, что за окном началась настоящая метель. Глаза наполнили слезы.

Я бы могла жить и радоваться метели, которая наконец сменила серый туман. Я представляла, как я выбегаю на улицу в летнем платье, и кружусь с метелью, от счастья не чувствую холода. Я закрыла глаза, все ещё чувствуя во рту горький привкус полыни.

Меня клонило в сон.