Чаепитие с двойным дном

Чаепитие с двойным дном


Кают-компания была накрыта на пять персон, хотя присутствовали только трое: Хэйтем, Шэй и Чарльз Ли. На столе стоял огромный самовар, из носика которого шёл пар, подозрительно напоминающий формой эрегированный член. Всё шло идеально.

— Хотите сахар? — спросил Шэй, подмигнув. — Один кубик... или ты хочешь, чтобы я закинул его тебе прямо в рот?

Хэйтем взял чашку, пригубил и выдохнул:

— Ммм... На вкус, как прошлый вторник, когда ты меня выебал у штурвала.

Шэй достал из-под стола банку с мёдом, на которой было написано "Чарльз, не трогай".

Чарльз, надув щёки, как обиженный полковник, всё равно сунул палец в банку и облизал. Медленно. Пошло. И с таким хлюпаньем, что даже мухи покраснели и попытались покончить с собой.

— Ты опять облизываешь палец, как будто сосёшь, — проворчал Хэйтем.

— А ты опять ревнуешь, как будто тебе не хватает, — отрезал Чарльз и залез под стол.

Тишина.

— Он под столом, да? — спросил Шэй, закусывая печенье в форме ануса.

— Уже сосёт, — кивнул Хэйтем, подливая себе чай и приподнимая халат.

— О, семейное чаепитие… — пробормотал Шэй, расстёгивая штаны. — Кто бы мог подумать, что "добавить сливок" станет буквальным предложением.

Самовар жалобно застонал.

Чарльз Ли вынырнул из-под стола, облизнув губы, как будто только что закончил с крем-брюле, а не с Хэйтемом.... В руках у него была корзина с огромными румяными бубликами с кунжутом.

— Кто первый? — хищно осклабился он, раскладывая бублики на груди Хэйтема.

— Я просил с маком, — недовольно буркнул Хэйтем, но не шевельнулся. Один бублик идеально лёг на его левый сосок. Другой — на правый. Ещё два он сунул в рот Шэю.

— Жуй, ирландец, — сказал он. — А потом трахни меня, как будто ты дикий пекарь с хуем из дрожжевого теста.

Шэй прожевал, не моргая, и мягко прижал бублик к члену. Кунжут осыпался, как невинность в этом доме.

— Это что, ритуал? — хмыкнул Чарльз, беря один бублик и надевая его на свой член. — Типа масонский обряд? “Кто съест бублик — того и ложе”?

— Нет, — простонал Хэйтем. — Это новый уровень деградации.

Он приподнялся, хлебнув ещё чаю, и взял бублик зубами с члена Шея. Медленно, с хрустом. Крошки падали на его грудь. Он не вытирал.

Чарльз наклонился к нему, держа свой бублико-член, и прохрипел:

— Откуси… если осмелишься, магистр.

Хэйтем посмотрел на него, как на человека, которого уже однажды уволил, но тот всё ещё возвращается с настойчивостью грибка. А потом… схватил. Не зубами. Губами. Сосал так, что бублик треснул пополам. Чарльз застонал.

— А у нас, выходит, орденская пекарня, — выдохнул Шэй. — Только вместо муки — сперма и стыд.

Самовар свистнул. Не от пара. От возбуждения.


Ночь была тёплой, а море чернее совести тех, кто когда-то стоял у штурвала этой проклятой шхуны. Пахло чаем, потом и чем-то постыдно человеческим. Самовар остывал в углу, едва поскрипывая, словно стеснялся того, свидетелем чего стал.

Хэйтем стоял у штурвала, допивал свой чай, но во взгляде не было ни капли спокойствия. Только буря. Волосы развевались на ветру, а в груди клубился шторм, что не утихал со времён первого поцелуя с Шэем на вахте.

Шаги за спиной были узнаваемы: тяжёлые, неторопливые, уверенные, как у человека, который знает, что может взять, что хочет. Шэй приближался. Сначала мимо бочонков с водой, затем вдоль борта, мимо сброшенной рубашки, как цунами, несущая страсть и разрушение.

— Ты опять без рубашки, Хэйтем, — проговорил он с той самой ухмылкой, что могла бы заставить священника снять рясу и стать трактирщиком в гей-таверне.

— А ты опять смотришь, как будто я трофей, — буркнул Хэйтем, бросив пустую чашку на ближайший ящик.

Он отступил от штурвала, двинулся вдоль палубы, к мачте, будто сам себя вел на казнь. Шэй следовал за ним — не спеша, наслаждаясь каждым шагом, как последним глотком горячего чая. Их тени плясали по доскам, пока лунный свет разливался, как разлитое молоко на постели греха.

Доски заскрипели, когда Хэйтем, сам не заметив, как оказался у мачты, повернулся к Шэю. Их тела сблизились, дыхание смешалось с солёным воздухом. Всё вокруг. Чай, мёд, баночки с надписями, самовар, даже проклятая банка с печеньем исчезла. Осталась только жара.

— Ты уверен, что хочешь этого? — спросил Шэй, касаясь его пояса.

— Закрой рот и делай, — прошипел Хэйтем, впиваясь в губы с яростью, будто хотел вырвать из Шэя память, душу и все грехи заодно.

Хэйтем оттолкнул его, но не всерьёз Просто, чтобы отдышаться. На губах Шэя остался след чая и желания, а в глазах тот самый хищный огонь, от которого падали города. Без слов он повалил Хэйтема на палубу, прямо на парусину, пропитанную солью, потом и безумием.

Тот упал на спину, дыхание вырывалось из груди прерывисто, как залпы пушек при абордаже. Парусина была жёсткой, но плевать, так как всё внимание было приковано к тому, как Шэй стягивал с него брюки. Делал это неторопливо, с каким-то почти церемониальным уважением, как будто снимал форму с пленённого генерала, чтобы превратить его в любовника.

— Всегда хотел узнать, — пробормотал он, склонившись к бедру Хэйтема и впиваясь зубами в кожу, — насколько ты подчиняешься, если не в бою.

Хэйтем хотел ответить, но только застонал. Шэй уже провёл языком по всей длине его напряжённого члена — мокро, медленно, так, что по позвоночнику будто прошёлся ток. Хэйтем вцепился в его волосы, стиснув зубы, пытаясь удержаться на грани.

— Ты, сука... — выдохнул он, но даже ругательства звучали, как просьбы.

Шэй посмотрел на него снизу вверх, с усмешкой и взял его глубже. Глотал его с ритмом моря, с напором, как будто хотел вычеркнуть всю дисциплину из Хэйтема вместе с сознанием. Палуба скрипела, шхуна покачивалась, но всё внимание было здесь, в этих стонах, в этом движении.

Когда Хэйтем начал терять контроль, Шэй отстранился, вытер губы и хрипло сказал:

— Перевернись.

На этот раз Хэйтем подчинился. Медленно. Глубоко вдыхая, как перед прыжком в шторм. Колени скользнули по парусине, руки упёрлись в доски. Он не спрашивал, а просто ждал.

Что-то холодное коснулось его между ягодиц и внезапно, резко. Смазка. Откуда? Конечно, Шэй знал, где прячутся припасы. На шхуне всегда найдётся, чем развлечься. Особенно если ты ирландец с фантазией и слишком большим количеством свободных вечеров.

— Ты дрожишь, магистр. Это страх? — прошептал он, наклоняясь к уху.

— Нет, — прохрипел Хэйтем. — Это предвкушение.

И Шэй вошёл. Без предупреждения, без лишних слов. Целиком, с напором, как шквал. Хэйтем выгнулся, зубы вонзились в ладонь, чтобы не закричать. Но было поздно. Стоны уже слились с криками чаек и гулом волн.

Доски трещали под телами, как если бы сами хотели сбросить наваждение. Но шхуна не жаловалась. Она несла их сквозь ночь, в другой шторм, не из ветра и дождя, а из желания, боли, похоти и чего-то такого, чего не хватало ни одному из них.


Дверь в каюту захлопнулась за ними с глухим скрипом, отрезав остатки дневного света и шум моря. Внутри было душно, пахло солью, гниющим деревом и запретным — всё, как в душе у Шэя. Ни чаек, ни волн, ни голосов совести — она, видимо, давно прыгнула за борт и утонула в сперме и грехе, вместе с остатками их морали.

Хэйтем больше не пытался скрывать стоны. Он хрипел и рычал, уткнувшись лицом в грубую ткань старого паруса, в то время как Шэй вбивался в него с такой яростью, будто хотел пришвартоваться прямо в душу.

— Ты, блядь, трясёшься от этого, как шлюпка в шторм, — выдохнул Шэй, смачно хлопая ладонью по его заднице. — Признайся, тебе нравится, когда тебя трахают, магистр?

Хэйтем застонал в ответ громко, с надрывом. Он забыл, кто он, кем был. Был только огонь внутри, язык Шея на его шее, и этот жестокий, мокрый ритм, который не давал отдышаться.

— Трахай меня, ирландец, если осмелишься, — прохрипел он, и Шэй без лишних слов вжал его так, что кожа встретилась с кожей с хлюпающим звуком, от которого святые бы осенились крестом и прыгнули за борт.

И в этот момент...

Дверь в каюту открылась.

— Отец? — раздался голос.

Они обернулись.

Ну как, Шэй продолжал трахать, а Хэйтем попытался вывернуть шею под невозможным углом, чтобы увидеть Коннора, стоящего в дверях, с открытым ртом и глазами, полными травмы, которая потом выльется в очень дорогой счёт психотерапевту.

— …Блять, — выдохнул Хэйтем.

— О, Великий Дух, — прошептал Коннор, не зная, куда смотреть: на голую задницу своего отца, на лицо Шэя, или на то, как оба выглядят чертовски довольными.

— Можешь либо присоединиться, либо закрыть дверь, — рявкнул Шэй, не сбавляя темпа.

Коннор закрыл дверь. С грохотом. Стыдно было? Да. Поздно было? Ещё как.

А на палубе снова стало тихо, если не считать громких, хлюпающих звуков и разрывающейся на куски гордости старого тамплиера.



Чарльз Ли стоял за дверью, сжав кулаки так, что побелели костяшки. Внутри него бушевал  шторм. Не первый, и уж точно не последний: злость, ревность, возбуждение… и мерзкое, липкое любопытство. Он не мог выкинуть из головы картину: Хэйтем на коленях, с покрасневшими от ударов ягодицами, а Шэй трахающий его так, будто пытался скрепить орден физическим актом.

Прошло пять минут. Десять. Он всё ещё стоял.

И тогда дверь снова открылась.

— Если вернулся, значит, решился, — выдохнул Хэйтем. Он лежал на боку, кожа блестела от пота, в глазах — огонь. — Заходи. Мы тебя ждали.

Он улыбался. Уверенно. Он думал, это Коннор. Чёрт возьми, он был уверен, что это Коннор.

На миг повисла тишина. Затем Хэйтем моргнул, взгляд сфокусировался. Улыбка сползла, будто кто-то провёл по лицу лезвием.

— …Чарльз?

Чарльз шагнул внутрь. Медленно. Он закрыл за собой дверь, сбросил китель, будто сбрасывал звание. Его руки дрожали, но взгляд нет: голодный, тяжёлый, почти победный. Он смотрел на переплетённые тела, как на трофей, о котором мечтал слишком долго, и теперь, с отвращением к себе, не мог отказаться.

— Вот что значит братство по клинку, да?

Шэй хмыкнул, облизывая пальцы.

— Ничего, — проговорил он. — В этой каюте всегда найдётся место для ещё одного тамплиера с проблемами.

Чарльз опустился на колени рядом с Хэйтемом, провёл рукой по бедру, по животу, вверх к подбородку. Приподнял его, заставляя смотреть в глаза.

— Думаешь, я пришёл просто смотреть? — прошептал он. — Я пришёл требовать.

— Так возьми, — выдохнул Хэйтем. — Я для этого и открыл дверь.

Шэй снова вошёл в него сзади — легко, по накатанной, смазка давно перестала быть роскошью. А Чарльз, не моргая, направил свой член к губам Хэйтема, провёл по ним, и, не спрашивая, вошёл.

Теперь Хэйтем был между двумя своими сподвижниками. Одного он обучал. Второго презирал. И оба теперь трахают его, как свою территорию.

Двойное проникновение. Захватывающее ощущение беспомощности и власти одновременно. Хэйтем судорожно вдыхал, а потом вообще перестал, потому что рот был занят.

— Ну, магистр, — прохрипел Чарльз, — молчи и глотай. Теперь ты — наш.

Шэй только усмехался, продолжая задавать ритм изнутри.

Когда всё закончилось, и Хэйтем лежал в луже спермы и пота, разбитый, истощённый, но каким-то образом… удовлетворённый.

Он выдохнул:

— Теперь… это и вправду… орден.



Шхуна больше не мчалась. Она дрейфовала в утренней тишине. Тяжёлая, как тело после оргазма, лениво покачиваясь, будто сама пережила всё, что происходило на её палубе.

Трое мужчин лежали, переплетённые, как корни старого дерева. Хэйтем в центре: волосы растрёпаны, кожа испачкана и запёкшаяся в сперме, но в чертах лица умиротворение. Он дышал ровно. Боль ушла. Осталось только тепло. Плотное, липкое и неожиданно уютное.

Шэй сидел рядом, курил трубку. Его пальцы играли с прядью волос Хэйтема, неосознанно, будто он гладил собственную вину.

Чарльз Ли лежал чуть в стороне, голый по пояс, с флягой в руке и выражением лица, которое можно было бы принять за удовлетворение, если бы не тонкая складка на лбу. Он ничего не говорил. Просто пил, как человек, который выжил в шторме, но не уверен, стал ли лучше.

Коннор сидел у борта, обёрнутый в простыню, которую, возможно, украл из каюты Шэя. Он не смотрел на остальных. Его взгляд был устремлён в рассвет. Лицо было спокойным. Ни злобы, ни гнева. Только молчаливое принятие и капля стыда, которую он не смог выплюнуть.

— Мы вернёмся в порт? — спросил он тихо.

Хэйтем, не открывая глаз, выдохнул:

— Нет. Мы и есть порт. Мы та точка, в которой заканчивается бегство.

Шэй хмыкнул, затушил трубку об мачту:

— Главное, что ты не сказал “мы орден”. А то я бы тебя снова выебал. Из педагогических соображений.

Смеялись все. Уставше, не пошло. Просто по-человечески. С хрипотцой, с остатками сил и с облегчением, которое приходит только после катастроф.

Где-то вдалеке закричала чайка. Ветер ласкал снасти. Волны плескались о борт, как будто качали не корабль, а что-то хрупкое. Почти живое.

Хэйтем закрыл глаза. И впервые за много лет ему не снились приказы, кровь или пули. Только чай. Чёрный, горячий. Простая веранда, деревянная скамейка. Кто-то рядом. Может, Шэй. Может, Коннор. Может, даже Ли. Без ярости. Без прошлого.

Просто тишина. И чай.

С бубликом.

Кунжутным.




Report Page