ЧЁТ-НЕЧЕТ
Дни (т)резвости
МАРТ-МАРТ-МАРТ
или
Краткое руководство как пережить апокалипсис
чёт – Соня Д.
нечет – Фома А.
картинки – Алекс Л.
ДЕНЬ 1
Сегодня мы подобны мартовскому снегу. Всякое начало неказисто, мы запасаемся терпением и чан-раменом, готовимся к худшему. Похмелье в первую очередь дело пророческое. О, трезвость, спасибо за то, что на своих двоих могу добраться до дома.
ДЕНЬ 2
Фиалковые листочки растут не по дням, а по часам. Очень жаль, что нельзя уловить секунду, в которую они становятся ещё на миллиметр миллиметра выше, ведь если можно было бы наблюдать за всеми этими микроскопическими переменами вокруг нас, ни на что разрушительное не осталось бы времени. Сегодня у меня очень много часов впереди, чтобы делать полезное и не делать вредное.
ДЕНЬ 3
Воздух сыроват и нежен, я больше не боюсь птичьего пения; пусть, пусть себе поют, их время наконец-то пришло. Среди толпы хмурых рабочих в вагоне метро в шесть утра я такой же бестелесный, бессонный. Жизнь приходит с ранним рассветом, домашний таракан машет мне лапкой на прощание, впереди рабочие будни.
ДЕНЬ 4
К сожалению, иногда растения погибают из-за неумелости родителя — или так, со скуки. Но даже если ствол у них мягчеет и подгнивает из-за чересчурной влажности почвы, в которую не может проникнуть весенний воздух, на месте опавших листьев то тут, то там появляются паучки-отростки, несмелые эмбриональные лапки, могущие спасти цветочную душу. Таким и только таким вещам (читать: любви, истребимости смерти) мы не должны отказывать. Иногда я учусь говорить «нет» не только врагам, но и друзьям — и получаю за это десять очков в счёт казны волшебного факультета.
ДЕНЬ 5
Неприятно. Проснулся полчаса назад и всё ещё неприятно себя чувствую. Противны складки на кровати, мусор в мусорке, ткань одежды гадко сидит на теле, голова еле вертится и поскрипывает. Пью кофе, скоро пойду по делам. Вчера вечером очень хотелось напиться так, чтобы перестало думаться, провалиться куда-то в тьму и оттуда не вылезать. Рад, что этого не сделал. После работы решил зайти в мак на тверской и купить бургер, очередь в заведении стояла жуткая. На кухне работало приблизительно сорок человек, и никто не отвлекался от своих дел. Где-то вдалеке в зоне наггетсов работала девушка, покрасневшая от слез, продолжающая рыдать, аккуратно вытирающая слёзы нарукавником, продолжающая работать. Не мог оторваться и не смотреть на нее, и в то же время как невыносимо было смотреть на нее. Я благодарен и за грусть в том числе, за то, что я могу сочувствовать, не отворачиваться от плохого, не проваливаться во тьму, чтобы забыться.
ДЕНЬ 6
Мартовское солнце сегодня позволило себе выйти из сумрака. Это подействовало на всё вокруг магически. Во-первых, обнажились грязь и пыль на окнах, за что немного стыдно, но, с другой стороны, вряд ли хоть кто-нибудь в этом небезынтересном городе мыл окна снаружи в зимнюю пору. Вы мыли? Свяжитесь со мной. Во-вторых, толстенькая кошка особенно сладко выспалась под солнечными лучами, а от этого всегда хоть немного, но уменьшается риск начала очередной войны. В-третьих, несмотря на вечную неуспеваемость (см. нереализованные планы, проёбанные списки дел, недовольство собой), возникла вдруг у домочадцев всё-таки некая надежда — на себя, на будущее, на то, что можно отпихнуть от себя мыслегрустных ёкаев, отпустить своё сердце и насладиться жизнью — ну, хотя бы денёк-другой. Сегодняшнее солнце меня не миновало.
ДЕНЬ 7
Неделя цельности; пустая бутылка боржоми и фантик батончика ротфронт на сиденье вагона метро – солидный завтрак. День от начала и до конца солнечный, – хотел было сказать, но сгустились серые тучи. Пытаюсь убедить себя, что, делая добро вопреки недобрым намерениям, – я всё равно делаю добро. Как оказалось, это не так легко. I had some bad ideas in my head, – сказал как-то молодой и уставший Де Ниро после утомительной смены. Меня наконец-то радует собственная цельность (пьяный ты словно делишь себя на много маленьких рассеивающихся точек), собранность и дистанция (между мной и Человеком; я уже не боюсь Его, не сливаюсь с Ним, не подражаю Ему; но мне нужна дистанция чтобы больше быть собой). Порой я мычу как мартовский кот, то, что называется весенним обострением добралось и до меня. «Ну полюби́те же вы меня!», – как в одной пушкинской столовой просил злых бабулек похмельный Довлатов. В другие минуты хочется того же, чего и хотелось всегда – теплый темный угол, где можно ото всех спрятаться. Прошло пять лет с тех пор как я сформулировал это желание, и так и не нашел. Я благодарен. Любви хочу и счастья, и чтоб никто не голодал.
ДЕНЬ 8
Болезнь перестаёт быть радостью тогда, когда заканчивается школа, и вновь становится ей, когда ты вдруг обнаруживаешь себя на нелюбимой работе, а дом твой — твоя крепость, и в крепости этой тебя поят чаем и разводят для тебя фурацилин в кружке с Наруто. Безостановочное и необходимое потребление поп-культурных продуктов, разгрызание печенья, всасывание единичек рамёна, крепкий сон, прерываемый больной головой. Плохо — и хорошо. Хорошо — и неплохо. Спасибо за то, что можно полновкусно жить: даже болеть, даже лежать под двумя одеялами, пока на тебе устраивается восьмилетний кот, чтобы хорошенько вздремнуть, пока не придёт окончательная весна.
ДЕНЬ 9
Просыпался настороженно и суетно. Пропущенные звонки, сообщения, которые еле загружаются, – одна сплошная выходная тревога. Тревожно заваривал кофе и с трудом закурил. И вдруг почувствовал: тишина в квартире, солнечный свет из окна, выходной после которого будет ещё один – спокойное утро, о котором я так мечтал наступило здесь и сейчас, я и не заметил. Ухватился за это утро и дышал спокойно, вглядываясь в мартовские ветки, в солнечный свет. И мыслей у меня не было, и слава богу. Спасибо госпоже Трезвости за спокойное утро и возможность обрести покой, а самое главное – ухватиться за покой, разглядеть его, только прислушайся.
ДЕНЬ 10
В первый день кот смотрел на механическую птичку с удивлением, во второй — с восторгом, на третий он попытался её сожрать. Кошка в это время предпочла наблюдение активным действиям, и это можно понять: кому захочется бегать за пластмассовой колибри, когда в окно светит солнце, по стенам скачет радуга, а из автоматической кормушки в изобилии сыпется корм? Разве что лёжа, разве что ленно, разве что одной только лапкой трогать это чудо природы.
Очень хочется гулять. Я не гуляла, кажется, с сентября. Постоянен поиск досуга. Необходим новый парк.
ДЕНЬ 11
Рассудком я понимаю, что повзрослел; синяки под глазами, безвыходность расписания смен в таблице эксель тому способствуют, но вот душа только-только осознает новизну мыслей и чувств (нет, она ни в коем случае не стареет), и походит больше на жеребёнка-переростка, неопытно ковыляющего как будто бы новыми, совершенно непривычными копытцами. Спасает солнечный свет, он тоже заново себя сознает, как подросток, в этом мы с весной сходимся. Чем страшнее новости в интернете, тем более пресыщенными и праздными, наглыми становятся лица посетителей кофейни. Но я знаю, что бесят меня вещи совершенно невинные, те повадки, на которые люди почти не обращают внимания, когда чего-то просят. И я такой же. Каким ещё быть весной? Незадавшийся с самого начала день учит тому, что даже то, что кажется вечностью имеет свойство заканчиваться.
ДЕНЬ 12
Хотя по-прежнему закладывает уши и вечнорабочие будни проезжают по голове утюгом, стало как-то полегче дышать. Микропроветривание (этого слова не существует) позволительно с утра и до позднего вечера; искусственный мох стал подозрительно напоминать настоящий; голубое постельное бельё с лыжниками засмущалось — мол, нечего нам тут делать до следующего Рождества, несите травяное, тащите зелёный лён и лезёный зён. Слегка стыдно перед цветами в теплице — наверное, даже самый яркий малиновый свет от лампы-коряги не заменит чистое раздетое солнце. В моей комнате 17 и 19 тюльпанов в одинаковых вазах — неприличное богатство, полурастительный шик. Тяга к лесу — жизнь в квартире, лес напротив — дёрн в маленьком пластмассовом флорариуме. Смешные людские слабости. Спасибо ясной пятнице 13-го за то, что можно растянуть поясницу, вытереть напольную пыль и приготовить ненастоящий плов — потому что настоящий я, увы, терпеть не могу.
ДЕНЬ 13
Первое утро выходного дня, – пей ты или не пей, – всё равно напоминает похмельное. Злопамятное тело тут же напоминает, как ты с ним обошёлся в рабочие дни. Против таких наглостей существует одно решение – двенадцатикилограммовая гиря Долорес. Всё проходит, стоит взять ее в руки, провернув перед этим пару-тройку разминок-растяжек. Добрый душ, и тут же на улицу, на солнечную Тверскую в магазин Фламмеманн, покупать кирпич невесомых стихотворений поэта ферганских предместий. Шедши по Малому Ржевскому, осторожно ступая на Хлебный переулок, подумал, что сегодня хороший день.
ДЕНЬ 14
Ненавижу любое из своих занятий. Превратив всё, что мне нравится, в свои обязательные дела, которые надлежит исполнять каждый день (беспрекословно), я удалила из мира концепт желания, оставив лишь правило, график, рутину, дисциплинированность. Нет ничего проще, чем сделать себя несчастным самостоятельно — вам необходимы только вы и ваши мысли, мысли, мысли. Свобода появляется тогда, когда удаётся сбежать в мысленный лес, послушать хвощ, подержать на руках новорождённого медведя. «Отныне обретаюсь там, пишите письма», — мечтается сказать однажды всему мировому злу. «Ныне и присно и во веки веков держу на своих хрупких плечах чистоту почвы, быстротечность реки, положение ягод и прочих лесных вещей».
ДЕНЬ 15
Вообще, не годится как-то. Весна дарит праздничное ощущение вечности, выходные действительно тянутся, я почти не стою на месте, прохожу три, а то и четыре десятка тысяч шагов в день, вижусь с дорогими людьми, вечно болтаю о том и о сём. Потом прихожу на работу и заново учу себя стоять на месте тринадцать часов, снова привыкаю к кофейной пыли, въедающейся в кожу. Всё ещё не умею так организовать дни, чтобы хватало и на себя, и на других. Только под вечер или перед сном понимаешь, что исчерпал себя на какой-то бессмысленный разговор, на хохот не к месту. Это полезное время, и вряд ли оно когда-нибудь повторится. Убежден, что-таки отыщется этот лишний золотой час в сутках, в котором хватит места и для тихого утреннего кофе, и для доброй книги, и для одиноких странствий, и приключений с милыми сердцу друзьями.
ДЕНЬ 16
Пей пиво, не пей пиво, а ни на что это в конечном итоге не повлияет — то есть, конечно, в моменте повлияет, единоразово, секундно: освободит, скажем, сосуды головного мозга от напряжения и заставит радоваться шипучке на языке. Но вот сама жизнь от этого не меняется. Допустим, пиво не может отменить необходимость приходить на работу. Зачем? Почему? Во имя чего? Интересно, существуют ли люди, которые по-настоящему счастливы своей работе? Ведь сама мысль о бесконечной неизменяющейся рутине страшна и неестественна.
Но важно, однако, понимать: чем длительнее дни и короче ночи, чем жарче светит солнце и чем громче свистит воздух в медленно остывающих батареях, тем легче, впрочем, ездить на приевшуюся уже пару лет как станцию, приятнее перелистывать книгу, даже писать — ну надо же — приятнее. Душа требует хороших перемен, удивительных, но мягких, вдохновляющих, но осторожных: отправьте меня трудиться на какую-нибудь другую станцию, я уже полюбила вдруг ни с того ни с сего пить растворимый кофе, читать японцев и слушать мистические истории на ночь. Разве недостаточно для божеского благословения?
ДЕНЬ 17
Неблагополучное завтра состоялось. Деликатная стирка, инструкция по уходу, глаза полные стыда. Что может быть лучше ночи и что может быть хуже утра? Здоровые белки глаз полные стыда. Таксист вежливо попросил поставить пять звёзд, я еле выговорил, что поездка состоялась хорошая и водитель он замечательный. Мы разошлись, улыбаясь друг другу. Потом меня стошнило. Кажется, на ветках образуются почки. Друзья пугают меня как пугает порой непредвиденное отражение и вид себя такого другого и такого далекого. Падало лето водой.
ДЕНЬ 18
Достаточно всего-то на пару дней покинуть дом родной — и вот уже из него крайне приятно не выходить. Солнечные лучи бродят по кухонной столешнице, обращая внимание особенно нервных домочадцев на кусочки жареного лука, промокшее и почти отжившее своё полотенце, капли воды на весах. Стиральная машинка приоткрыла рот в ожидании новой порции салата из штанишек, футболок и носков; март присел на ржавую стремянку, отправленную в вечную балконную ссылку, — поболтал короткими ногами, посмотрел на лесной массив, подумал о том, что жизнь его, в сущности, быстротечнее, чем у всех остальных — даже у зимнего предшественника, обчекрыженного олуха. Ничего не поделаешь — я жду апрель, ты ждёшь апрель, так уж всё тут устроено. Привет!
ДЕНЬ 19
В мире, где и без того мало что поддается контролю, я позволяю распоряжаться собой всем и вся. И это вовсе не значит плыть по течению; в последнем есть особая власть над собой и стремление к благому, смирение с непредсказуемостью, а здесь одно горе невласти и нежелания быть собой. Сегодня в ночь перед равноденствием я не мог уснуть, читал про Симону Вейль, как она работала на заводе, чтобы на собственном опыте ощутить каково это, не принадлежать самому себе. Я не преследую философской задачи, я работаю на тяжелой работе только потому, что это проще простого. И в то же время я ненавижу себя, целый день боюсь, что упаду в обморок от усталости по собственной вине, вдруг меняюсь в лице и с каким-то безумством приступаю к работе, смотрю на людей глазами полными ненависти, но делаю даже больше, чем они просят. Почувствовал, что ситуация подобная сегодняшней не случайность, а череда неудачных выборов, неуважения, нелюбви к себе, поисков самых простых решений, это не школа жизни, а наказание за ту же самую праздность, на которую я так оскаливаюсь, увидев в глазах посетителя. Я благодарен, я не благодарен. Я вижу бревно в глазу.
ДЕНЬ 20
Лимонад с пихтой, головная боль, усталость. Ничего не понимаю и ничего не знаю. Достаточно ли я хороша, чтобы не прикладывать усилия, чтобы становиться лучше? Когда я красивее всего? Когда здоровее? Какие перемены мне нужны, а какие нет? Сегодня выяснила, что Эндрю Гарфилд — хороший актёр, а Руперт Гринт, увы, не очень. Ещё вспомнила о том, что британские романтические комедии нулевых всегда ужасно грустные. Рамён я уже съела и съела бы ещё пять таких же. Никаких интеллектуальных усилий сегодня приложить пока не удалось. Прискорбно, но будем надеяться, завтра я как-нибудь поумнею.
ДЕНЬ 21
Фортуна подарила мне утро без похмелья. Прошлой ночью водка меня не брала, до безобразия трезвый я слушал, говорил и поддерживал, в ту ночь пьяными были другие. Думаю о терпении: сегодня ты терпишь, а потом потерпишь ещё, а потом станет так невыносимо, что остаётся только пасть лицом в мрамор на переходе с лубянки на пушкинскую; но если потерпеть ещё немного, то вытерпишь и невыносимость и решишь про себя, что в общем-то и хорошо всё сложилось. Не понимаю, как так выходит, и невыносимость кажется мнимой, когда проходит, и терпение кажется неправильным и даже вредным, в минуту когда пользуешься им. А потом всё проходит. Не понимаю. Пью воду, смотрю в окно. Дома сидеть невыносимо, пойду гулять. Но и гулять как будто некуда.
ДЕНЬ 22
Интересное наблюдение: выспаться можно даже если тебе всю ночь снились маньяки, камикадзе и самураи. В этом, пожалуй, и заключается главная загадка человеческого счастья: обрести его можно, если высыпаться, если хорошо и вкусно есть, если много смеяться, но при этом никто не гарантирует тебе, что ты выспишься, если рано ляжешь спать, не будешь болеть животом, если съешь отварную курочку с фетой, похохочешь от души, если посмотришь комедию с Джимом Керри. Нет никакой стабильности — и ответа на вопрос, который задаёт маленький пингвин, заплутавший в снегах, тоже нет. Двигаемся наугад, пробуем выравнивать расписание — и понимаем, что над всеми нами стоит нечто больше и выше — нечто, чью сумасбродность нельзя ни определить, ни помыслить. Учиться жить, ничего не ожидая и надеясь на всё самое лучшее — вот кредо, которое нам необходимо выучить, чтобы научиться летать.
ДЕНЬ 23
Сон длинною в замешательство. То пробуждение, от которого приходится еще пару-тройку минут смотреть в потолок, настойчиво убеждать себя в том, что творящееся на свете, здесь, в засыпанной комнате – правда; а сон, где отец складывает лошадей в одну большую гору и гадает по их копытам – всего лишь сон. Замешательство пустынных Сокольников, пыльных обочин, приоткрытых ворот шиномонтажек, силуэтов суровых мужиков, погребенных среди вневременной индустриальной серости, грязных огрызков снега. Замешательство бара, разговоров, я ли тот, кто говорит? Замешательство рабочей смены, разве я тот, кто работает? Не совсем уверен.
ДЕНЬ 24
У меня болит голова. Точнее, даже не болит, а сдавливается. Точнее, даже не голова, а всё, что находится выше плеч. И ничего удивительного — вполне конкретный побочный эффект пребывания в центре столицы мира. Блеск и архитектурное варварство Бауманки, грохот трамваев (трамваи в центре, в отличие от своих собратьев из северо-восточного административного округа, не мурлычут, а плачут, когда в них садятся), две-три пачки сомнительных пользователей одного из самых популярных офисных районов Москвы (мне стало больно пять раз, пока я писала эти пять слов): в общем, всё то, что мы так любим. Говорят, что если иногда (15-20 раз в день) напоминать себе о том, что прямо в эту секунду, пока ты корчишься у ноутбука, пока ты варишь кофе для кисломордой обеспеченной тёти, пока ты протираешь пивной кран, пока ты менеджеришь, копирайтишь и брейнштормишь, — в лесу на окраине города поднимается пятисотый подснежник — можно тут же превратиться в ком влажной земли.
Хорошо бы.
ДЕНЬ 25
Лучше быть загнанным, чем неживым. Часто моя голова мне не принадлежит, крутящаяся, кивающая, она почти не мыслит; но иногда вой мартовского кота за утренним окном, сумеречная звезда и полумесяц, чьи-то вдумчивые глаза – возвращают душу на прежнее место – между левым и правым предсердиями. Я не один, рядом со мной нога в ногу идут прохлада позднего марта, тоскливый еле сводящий концы с концами снег, мартовский кот, немыслимое время, дорога, вдумчивые глаза. Мертвый усатый туринский мыслитель просил нас подражать Солнцу, его твердой поступи, отчаянному свету, легкости и громкости. Смотрите, я здесь иду! Хоть раз в жизни скажу, я здесь иду! Я молод и равен солнечному лучу. Многое мне можно простить, всё кроме гибели при жизни
Медлительности нужно учиться. Принимать её, не корячиться, не беситься. Лежать на солнце разбираясь с тем, как ходит слон — это настоящая задачка для таких как мы с вами. Но стоит только самую малость разрешить себе это, вдруг начать следить за собственной скоростью — и вот уже мир вокруг тоже замедляется. Никто не сможет втянуть меня во что-то срочное, когда я передвигаюсь по квартире со скоростью два толстых котёнка в час. Разглядываю заветрившийся желток на тарелке в цветочек. Открываю окно. Закрываю окно. Думаю, выходить ли из дома или всё-таки не выходить. Изучаю содержимое холодильника. Вот вам откровение: именно сейчас, именно сегодня меня, неспешную, похожую на пчелу, плавающую в молоке с мёдом, никто не сможет догнать.
ДЕНЬ 27
Проигнорировал утренний завтрак ради того, чтобы двадцать минут смотреть на ветки деревьев за окном, на зеленеющие почки. Неужели мы дожили? Нет, точнее: неужели среди смертной оторопи выходных и будних дней нашлось место для нового цветения, для новой жизни? Обретается надежда, можно тонуть в чужих глазах, можно смеяться, можно делать кофе, можно не сердиться на наглецов, можно ожидать дождя. Когда пройдет первый дождь, станет ещё легче.
ДЕНЬ 28
В городе расцветают люди; молодой кудрявый пацан хорошо играет свою роль в фильме, а вот всем известный кинотеатр, в отличие от него, ожиданий не оправдывает. Пахнет попкорном дор-блю, это всё ненастоящая московская пища, вода со вкусом еды, морковь со вкусом яблока, март с привкусом апреля. Чего только не придумают люди.
На балконе размещает свои пожитки Первая из пчёл, на пруду распускает свои перья Первая из уток; в пальто — жарко, без пальто — ни туда и ни сюда. Неопределённо! Сколько ждать? Чем заняться? Как преодолеть дневной сон длиной в тридцать минут?
Смиримся и будем наблюдать: ж-ж-ж-ж.
ДЕНЬ 29
Солнце в спальном районе, дети вьюнком оплетают песочницы, трое похмельных бродяг чувствуют город очень остро, о щурость их глаз можно резать металл, их впечатляет зелень, шум и противоречивая ясность утра. Прошлый день обошёлся со мной грубо, снова отчуждённый от своего тела, я зло поднимаюсь по эскалатору, я тороплюсь забыться. Резвые принцы похмелья, они окружают меня, мы поём прежде чем стать королями, воздух свежий как никогда, тень сумерек укрывает старые балконы, и мы подобны теням, пляшем данс макабр на битом асфальте, одной большой незримой волей и фортуной, дорога открыта нам. И честное утро, и путь домой, я пока что живой. Среди ветра и виньетки нового вечера я вижу знакомый дом, знаю, что стану там званым гостем, и большего мне не надо.
ДЕНЬ 30
Подошёл к концу первый тёплый месяц. Солнечный свет заполнил теплицы, земля, перемешанная с субстратом кокоса, стала сохнуть быстрее и сильнее пахнуть чем-то живым (особенно если побрызгать нежные или упругие листья, стебли или колючки, ростки или корни — водой).
Два раза попыталось умереть каланхоэ, фиалки были признаны многодетными и получили льготы, замиокулькас подтвердил статус самого завидного жениха в местном парнике, а японская сосна скромно, ничем не выдавая внутреннего величия, продолжила расти, вводя в ступор всех домочадцев: как это — дерево растёт? как это? ведь оно же совсем ещё не дерево, но сердце деревьево, мысли деревьевы, столетний взгляд в прошлое и будущее — он тоже уже есть.
Мой собеседник говорит, что всё имеет свойство заканчиваться, но это не совсем так. Сегодня, например, вроде как заканчивается наша маленькая прогулка, наш большой экскурс, наш аккуратный оммаж, наше крайне понятное руководство по спасению; однако когда вы дочитаете последние строчки, ничего не перестанет быть: толстенькая кошка продолжит смотреть на птиц, неприятные посетители продолжат пить кофе с сырной пенкой, бюрократическая волокита продолжит становиться ещё волокитнее, а в лесу напротив дома продолжат расти, зацветать, обретать свой собственный голос вершки и корешки.
И на что нам остаётся надеяться?
Всё просто:
— на то что каланхоэ больше не будет пытаться свести счёты с жизнью;
— на то что держатели кофейни начнут больше читать;
— на то что фиалки откроют свой детский сад;
— на то что птичье пение не будет страшным;
— на то что девушка больше не станет плакать во время приготовления наггетсов;
— на то что ёкаи прекратят грустить;
— на то что Де Ниро будет везти с не слишком утомительными сменами;
— на то что микропроветривание (этого слова не существует) будет позволительно круглые сутки;
— на то что Симона Вейль уволится с завода и кофейная пыль тут же перестанет въедаться в кожу;
— на то что мы научимся подражать Солнцу;
— на то что Джим Керри ещё сможет кого-нибудь насмешить;
— на что принцы похмелья не перестанут быть добрыми, дни бросят обходиться с нами так грубо, а дорогие друзья, холодное пиво и заезженный до состояния обёрточной бумаги от конфеты плейлист превратится в прекрасное свободное существо —
и мы сядем к нему на спину,
и улыбнёмся,
и поскачем в будущее —
и поверим в то, что придёт окончательная весна.
Пока же мы же просто пожелаем вам удачи — вставайте, идите, любите
и постарайтесь выжить.
Соня-цветочница,
сезон весна-лето 26-го
Приятель сказал мне, – в глазах его не было лукавства, – у тебя впереди полгода хорошей погоды. Заканчивается март, расходятся гости, со стола смахивают крошки, остывают машины, иссиня светится луна, дни не заканчиваются простыми числами, разговор продолжается, и мы с тобой ещё не раз увидимся.
Ну, пока!
Вольный бродяга Ф. А.,
сезон весна-лето 26-го
