ЧТО ДЕЛАТЬ С ГЕОЛОГИЕЙ?

В советской модели экономика держалась на плане, а план держался на ресурсах. Ресурсы, в свою очередь, держались на геологии. Поэтому геология в Казахской ССР была не «сервисом для промышленности», а частью государства, которое само решало, что искать, где бурить, какие районы «поднимать» и какие будущие заводы можно обещать на бумаге.

В 1956 году в Казахстане создали республиканское Министерство геологии и охраны недр Казахской ССР. Оно появилось на фоне децентрализации управления в СССР и стало отдельным центром геологической отрасли внутри республики. 

Дальше началась институциональная магия, на которую сегодня многие смотрят с завистью. Министерство собирало под себя полевой контур, науку, геофизику, фонд геологической информации и управленческую вертикаль. Оно не просто «выдавало задания». Оно задавало темп всей разведке, координировало работы по нефти и газу и по рудному направлению, и могло спорить с отраслевыми союзными министерствами хотя бы потому, что контролировало знания, людей и материалы.

Роль такого министерства обычно недооценивают, потому что снаружи видно только открытия месторождений. А внутри главный продукт другой. Это карта рисков и возможностей страны. Это понимание, где у тебя пустота, где перспектива, где нужна инфраструктура, а где надо закрыть тему и не сжигать деньги. В этой системе геологическая информация становится государственной силой, а не архивом, который открывают по праздникам.

Влияние министерства на отрасль шло несколькими потоками сразу. Первый поток был «разведка как конвейер». Геофизика готовила структуры, министерство ставило их в очередь, бурение проверяло гипотезы, фонд собирал результат, а планирование запускало следующий цикл. В 1985–1990 годах, например, геофизическими работами подготовили 154 объекта под бурение общей площадью 8 095 км². Это в 2,2 раза больше, чем в предыдущую пятилетку.

Второй поток был кадровый. Геология в СССР жила на полевых школах, экспедициях и «длинной памяти» институтов. Министерство держало эту школу в одном кулаке, и именно поэтому оно могло наращивать объемы работ год за годом. Когда у тебя есть длинный горизонт и стабильная структура, ты не боишься проектов, которые окупятся через десять лет. Ты просто делаешь их, потому что иначе завтра нечего будет добывать.

Третий поток был управленческий. Министерство связывало науку, полевые данные и государственные решения. Оно могло сказать: вот здесь мы закрываем пробел в изученности, вот здесь меняем методику, вот здесь усиливаем региональные работы, а вот здесь надо защитить фонд и первичку, потому что потом никто не восстановит ни керн, ни журнал, ни разрез. Такая «скука» на самом деле и есть промышленная безопасность, только геологическая.

Слом произошел не в один день. К концу 1990-х государственное бюджетное финансирование геологоразведки начали сворачивать, а институциональная конструкция стала переформатироваться. В одной из отраслевых исторических справок это описано прямо: министерство преобразовали в комитет в составе министерства, отвечавшего за энергетику и минеральные ресурсы. 

И вот тут появляется проблема, которую Казахстан чувствует до сих пор. Комитет в составе «большого» министерства почти неизбежно уходит в режим администрирования. Он становится регулятором и контролером, но теряет стратегическую автономию, длинный бюджет и право на собственную повестку. Геология начинает конкурировать за внимание с промышленностью, строительством, текущими кризисами и политическим календарем. Геология почти всегда проигрывает, потому что она не умеет кричать ежедневно.

Сегодняшняя институциональная реальность такова: Комитет геологии является ведомством Министерства промышленности и строительства и выполняет регулятивные, реализационные и контрольные функции, участвуя в стратегических функциях в сфере государственного геологического изучения недр и воспроизводства минерально-сырьевой базы. Формулировка аккуратная и правильная, но по ней видно главное. Это уже не «центр отрасли», а часть административного механизма.

При этом государство явно пытается вернуть системность через цифру и инфраструктуру данных. Единая платформа недропользования дает полный цифровой цикл услуг. По данным, озвученным на заседании правительства, на платформе работают 22 госуслуги, оцифровано свыше 5,5 тыс. контрактов и лицензий (94%), выдано 729 лицензий, проведены аукционы с подписными бонусами на 45,4 млрд тенге. Параллельно заявлен доступ более чем к 66 тыс. геологических отчетов и оцифровка первичной информации с целевым завершением полной оцифровки в 2026 году. 

Цифровизация важна, но она решает только часть задачи. Она ускоряет процедуры, снижает ручной труд и повышает прозрачность. Она не заменяет стратегию изучения недр и не создает новые данные сама по себе. Если государство оцифровало пустоту, у него просто появилась очень удобная пустота.

Здесь логично выглядит создание Национальной геологической службы. Правительство в 2021 году закрепило реорганизацию «Казгеоинформа» в АО «Национальная геологическая служба» и присоединение к нему «Казгеологии», а целью определило развитие информационной и научной основы недропользования, включая сбор, хранение, систематизацию и анализ геологической информации и обеспечение доступа к данным.

В годовом отчете НГС за 2024 год это направление прописано еще конкретнее: акцент на компетенциях науки и образования, усилении региональных исследований и систематизации данных, цифровизации процедур, развитии инфраструктуры вещественных носителей геологической информации и совершенствовании нормативной и методической базы. Там же видно, что НГС строится как организация с научным блоком, центром геологической компетенции, геоинформационными ресурсами и геологическими фондами, а также с региональными геологическими службами.

Это уже похоже на попытку вернуть «мозг» геологии в отдельную конструкцию. Но даже хорошая служба не равна министерству. Служба может быть сильным оператором знаний и данных. Министерство задает политику, защищает бюджеты на многолетние циклы, распределяет приоритеты по всей стране и несет политическую ответственность за воспроизводство минеральной базы.

Теперь о том, что у нас есть «по факту» на текущем этапе. Комитет геологии находится внутри Министерства промышленности и строительства. Параллельно развивается цифровая платформа, в том числе с переходом на minerals.e-qazyna.kz, который министерство объявляло на период 23 октября – 1 ноября 2024 года. НГС оформлена как отдельный институт данных и компетенций, с понятной целью и заявленной инфраструктурой функций.

Если говорить о «возрождении министерства геологии» как о проекте, то начинать придется не с вывески. Начинать придется с ответа на простой вопрос: государство хочет управлять ресурсной базой или только администрировать доступ к ней. Если ответ первый, тогда набор шагов понятен.

Государству нужен единый центр ответственности за воспроизводство минерально-сырьевой базы. Он должен иметь право ставить долгосрочные цели по региональной геологии и разведке, и иметь гарантированный многолетний бюджет под эти цели. Он должен управлять не только лицензированием, но и качеством геологического изучения, методиками, стандартами данных и контролем исполнения обязательств. Лицензия без дисциплины работ быстро превращается в красивый PDF.

Дальше нужно развести роли. Комитет как регулятор должен меньше заниматься «ручным сопровождением» и больше заниматься правилами и контролем. НГС как институт знаний должен стать главным держателем фонда, стандартов данных и региональной геологии, и работать по KPI качества, а не по KPI количества писем. 

После этого имеет смысл собирать министерство обратно. Не как «суперведомство», а как узкий, но сильный центр управления геологической политикой страны, который связывает данные, науку, региональные программы и инвестиционную логику. Тогда платформа недропользования станет инструментом в руках стратегии, а не самостоятельной целью. 

И последнее. Геология не любит суеты и ежегодных реорганизаций. Она любит длинные циклы, точные правила и людей, которым не все равно, что будет под ногами через двадцать лет.