ЧО

— Мы с тобой из одной грязи вылеплены, Юрец.

У Егора взгляд расфокусирован, движения такие плавные-плавные — будто ненастоящие, совсем искусственные. Но Юра всегда знал, что это не по-настоящему. Что это какой-то эффект вроде побочки.

Реальность давно перестала казаться правдивой, а Егор не ощущался чем-то искренним изначально.

Егор всегда ощущался именно родным — Юра видел слишком много себя, когда смотрел в его глаза. Собственное отражение в расширенных зрачках в малой степени отвращало.

И мысль о том, что сделать с этим он не в силах втаптывала в собственные разбитые на кучу мелких острых осколков надежд.

Воздух давит со всех сторон и Юре начинает казаться, что он вот-вот заходнется. Это ощущение перекрывшегося кислорода душит, не дает нормально ни вдохнуть, ни жить, ни хотя бы просто существовать, что последние годы Юра только и делает.

Вересаев почти не осознает, что «жизнь» начинается тогда, когда он в таком же состоянии, в каком находится сейчас. А Юра понимает все. Это пугает еще сильнее.

— Ты, — пальцем Егор указывает на Исаковского. — и я, — переводит на себя и будто специально особенно сильно тычет в собственную грудь. Словно пытаясь вернуть себя в настоящее. Но он уже слишком далеко от него, поэтому попытки, как и оставались, так и остаются тщетными. — мы с тобой — одна тварь, которую, не знаю, поделили на две части. И сунули в два разных тела. Ты понимаешь же, да? У нас, блин, разная плоть, кровь, мясо. Но мы с тобой одинаковы. Вкус, знаешь же? Ты, например, сожрешь одну свинину, затем вторую, соврешнно иного сорта. Вкус будет отличаться, но не так, чтобы ты мог указать, когда ты съел крупную белую, а когда эстонскую.

Губы Исаковского поджимаются, когда на лице Вересаева красуется лишь какая-то невнушающая доверия улыбка.

Под кайфом Егор всегда звучит странно. Жутко и порой даже отвратительно.

Сейчас — пока что, — чистый Юра смотрит на него, и не может принять до конца, что на самом деле почти такой же, как и он.

Сравнение со свиньями кажется подходящим. У Егора мастерство в подборе слов не притупляется даже тогда, когда он не совсем и своем уме.

Окончательно признать даже самому себе, что бред обдолбанного друга правдив — для него что-то неземное.

Но такое близкое.

Юра почти может ухватиться за это руками, но оно все еще так чертовски далеко. Поэтому руки сжимаются в кулаки, так ничего и не поймав.

Поэтому он просто устало вздыхает, осторожно приходится ладонью по бритой голове Вересаева и надавливает, заставляя не столь сопротивляющееся тело лечь головой на подушку.

— Мясник хуев, спи ложись. — недовольно бухтит, а затем, когда Егор сдается и расслабляется на матрасе, Юра садится рядом на пол.

Опирается спиной о кровать, устало опускает голову на колени и хочет думать лишь не о том, что будет дальше, а о том, когда это все закончится.