ЧИТАЯ ДМИТРИЯ МЕЛЬНИКОВА
Dmitry Melnikoff(О книге «Белее снега»)
1
Если поставить цель быть честным с собой до конца, то достаточно просто проговорить очевидные вещи.
И одна из них проста, как таблица умножения:
Поэт Дмитрий Мельников – русский лирик номер один прямо сейчас.
Лучшая книга Мельникова, его Magnum Opus, – сборник «Белее снега».
Сочинять лирику, не принимая в расчет опыт такого поэта, как Мельников, – нельзя.
Шаламов в переписке с Надеждой Мандельштам обмолвился, что Михаил Кузмин, конечно, хороший поэт, большой мастер, у которого Ахматова изящно подрезала ритмическую основу для своей «Поэмы без героя», так и не сумевшей по уровню технической оснащенности превзойти оригинал. Но от стихов Кузмина кровь по жилам быстрее не побежит.
Что может быть субъективней лирического опыта отдельно взятого поэта? Только читательский отзыв. Но я и не претендую на объективность.
Лирическая поэзия, как и читательский отзыв, – вне объективных критериев.
Укорененность поэта Мельникова в классической и новейшей отечественной словесности бесспорна (финал «Мариуполя», например, перекликается с финалом стихотворения «Листок» Михаила Лермонтова, и это прекрасно. О прочих отсылках сказано без меня, и это лишь подтверждает уровень вовлеченности автора в заочный диалог, без которого поэзия превращается в пустопорожний сеанс).
Но и шаг, сделанный Мельниковым из межи, протоптанной классиками и его ровесниками, – самобытен и самодостаточен.
И да, меня интересует только текст. Всё остальное пыль и болотная тина.
Книга «Белее снега» – это метатекст, не уступающий ни «Форели» Кузмина, ни лучшим сборникам Арсения Тарковского, Охапкина или Кушнера. А по уровню лирического накала Мельников превосходит всех этих весьма техничных мастеров.
Потому что сердце этого поэта живо и уникально, как сердце всякого подлинного лирика. И те фигуры высшего пилотажа, из которых ушли в последний штопор его ровесники Рыжий и Новиков, оказываются по плечу поэту Мельникову.
Со всеми сопутствующими издержками.
Безусловно, тот опыт высокой болезни, который переживает в своих стихах поэт Мельников, сполна оплачен его насмерть разбившимися предшественниками. Но по-другому не бывает.
Лирический поэт берет в долг чужое, но возвращает только своё. Отрывая от сердца.
Уважаемый читатель, вы давно заключали договор микрозайма под 365% годовых?
Лирический поэт отдает последнее по кабальному соглашению, подсунутому невесть кем, – негодяем или ангелом, какая теперь разница.
Время платить по счетам. Время лететь с обрыва. И поэт Мельников летит так, как сегодня не умеет больше никто.
Но и тот выход, который находит из этого свободного падения автор сборника «Белее снега», а значит, предлагает пережить его и нам, – заслуживает, как минимум, внимания.
Как максимум, восхищенного удивления.
Предисловие традиционно затянулось.
Поговорим собственно о книге.
ЧИТАЯ ДМИТРИЯ МЕЛЬНИКОВА
(продолжение)
2
Конспектом, штрих-пунктиром:
...Мотив полета, мотив падения, собери осколки, если я разобьюсь...
Мельников – это протяжная мелодия балконного стекла, в которое с размаху заряжает кулаком – обезумевший от безответной любви; проигравшийся в пух и прах; переживающий обжигающий позор, – и бесконечно долго летящий с балкона вниз – прямо к звёздам, сияющим последней, бессмертной красотой, отраженной насмешливыми зеркалами сбрызнутых бензином луж.
Превозмогая приговор, вынесенный убийственно трезвым Ньютоном.
Устремляясь, – легко и мелодически напевно, – сквозь непроходимую кристаллическую решетку гранитной набережной, – и встречая в её непостижимой глубине всех, всех, всех:
маразматических старух с болонками; недоверчивую Психею электрика Осоргина, созерцающую под радикально черным небом понуро бредущие потоки московских мёртвых душ; пятидесятилетнюю Лолиту, сосущую леденец от кашля и вспоминающую Гумберта; невыносимо несчастную и ослепительно сексапильную Норму Джин Бейкер, стреляющую себе в пересохшее горло.
Оказываясь с той стороны балконного стекла, изумленный читатель встречает на обратной стороне Вселенной, – и это один из важнейших мотивов сборника «Белее снега», – непременные, обязательные, легко узнаваемые тени мужиков, что погибли за нас.
В непостижимой глубине кротовьих нор, – там, где кроты защищают кротят. Где тоскующая душа мёртвого отца, мёртвого человека Мордора, с последней нежностью фильтруется через глину, обращаясь к растерянно вздрагивающему сыну.
Конспект, штрих-пунктир:
...Мотив вины, мотив поражения, мотив абсолютной капитуляции перед лицом неотвратимой тишины и одиночества...
...Мотив алкоголя; мотив падения; мотив болезни; мотив бессилия; мотив вины как исключительной формы метафизической ответственности перед теми, кто отдал всё, – и потерял всё, – чтобы обрести нечто, по призрачности своей равноценное самой чистой, самой искренней молитве, – светлее счастья, белее снега...
Солдаты возвращаются из Афгана. Солдатские вдовы. Старики и старухи великой войны. Финальный текст: в новой кварире освобождённого города никто не помнит прежних жильцов. Солдат, освободивший город, навсегда прощается с любимой. Солдат идёт в атаку.
Слишком много солдатской темы для не воевавшего поэта, не правда ли?
Слишком много смерти для ни разу не умиравшего человека. Слишком много полёта, – нелепого рядом с нелепой, – и вообще, не многовато ли возвышенной влюбленности – для стареющего юноши, воскрешающего в памяти напев о прогулках рядом с той, чья тень по-прежнему излучает тепло?
Слишком много сердца. Пятистопного ямба. Слишком много души. Слишком много вины.
Слишком много Бога.
Мельников, и вообще, и в книге «Белее снега» – безоговорочно христианский поэт, обретающий веру и опирающийся на неё без каких-либо гарантий, в абсолютной пустоте и вопреки убийственной правде здравого смысла.
Опирающийся, и обретающий силу, - потому что надо было стать каменным, как стена, и тогда, ко мне прислонясь, ты могла бы жить, и я стал стеной, и стою всем смертям назло. Потому что любовь - это Божество, и оно не знает сомнений, безошибочно управляя теми, кто, не признавая закона, упрямо летит вниз, всецело доверяясь последней правде обнажающей душу молитвы.
И на этом месте я хотел бы сделать небольшое лирическое отступление, чтобы поговорить о пересечениях поэта Мельникова, - возможно, привидевшихся лишь мне? впрочем, я описываю личный опыт прочтения, - о любопытных пересечениях метатекста поэта Мельникова с поэтическими мирами поэтов Бориса Рыжего и Дениса Новикова.
ЧИТАЯ ДМИТРИЯ МЕЛЬНИКОВА
(продолжение )
3
Запланированное отступление
Я уже как-то писал о Борисе Рыжем. Пробный набросок, в котором, как мне показалось, я сумел обозреть край той бездны, в которую вглядывался поэт.
Главным образом, мой комментарий был посвящен Рыжему как лирику, исполненному самоистребительной жалости к безвозвратно ускользающему миру и тем, кто никогда не встанет с живым гением вровень, - ни живые ровесники, – в силу безнадежной разницы потенциалов, – ни тем более мёртвые, – в силу неопровержимого довода, оспорить который не удаётся никому из нас.
Природа этой убийственной жалости, как я уже писал ранее, - подлинно христианская.
Но еще один, не менее, - а возможно, более, важный, - аспект поэтической вселенной поэта Рыжего я осмыслить просто не в состоянии. Я всего лишь человек, пишущий стихотворения с чужого голоса и легкомысленно комментирующий прочитанное. Рыжий - гениальный поэт, чей поэтический мир многомерен и при этом обманчиво прост.
Говоря о втором, и, возможно, важнейшем аспекте мироощущения поэта Рыжего, я имею в виду его бесконечную зачарованность, - подлинно античную по своей безжалостной природе, – чёрным озером неотвратимой смерти.
Образно выражаясь, поэт Рыжий - это русский Нарцисс, с упоением вглядывающийся в смерть (какая новость, не правда ли?). Сознающий её безоговорочную власть и вальсирующий с ней вопреки здравому смыслу, увлекаясь всё сильнее и влюбляясь в свою избранницу безрассудной и безоговорочной любовью.
Зачарованность смертью, будь то у Есенина, Блока, Шпаликова или Башлачёва, – сообщает поэту импульс реактивной силы. Но и оплата по этому счёту взыскивается без отсрочки, – здесь и сейчас. И все выданные деньги обеспечены единственным, однозначным залогом.
И, каким бы натянутым ни выглядело это сравнение, но лично мне в этом плане мироощущение лирического героя Рыжего отдаленно напоминает душевный дуализм героев великого греческого поэта Константиноса Кавафиса.
Языческая преданность ледяному потоку первобытной страсти, будь то самоистребительная чувственность героев Кавафиса, либо центростремительное мортидо лирического героя Бориса Рыжего, – причудливо сочетается у обоих поэтов с мотивом глубинной убежденности первых христиан, внешне присутствующих в компаниях своих собратьев-язычников, но внутренне остающихся верными правде обретаемой веры.
Лирический герой Бориса Рыжего в конечном счёте следует примеру рыбака из романа Платонова «Чевенгур», отца главного героя – Саши Дванова, путешественника с открытым сердцем. Увлекая за собой человека, безраздельно посвятившего себя службе таланту.
Окончательно решив «пожить в смерти», платоновский рыбак однажды прекращает вглядываться в озеро. И уходит на дно, опрокидывая старую лодку на середине водоёма.
Сын рыбака, помолчав, отправляется в путешествие с открытым сердцем.
...Камера меняет ракурс - резкий переход сверху вниз. И снова наверх.
Ровесник Дмитрия Мельникова и безусловно уважаемый Борисом Рыжим поэт Денис Новиков, – это тот лирик, говорить о котором мне невероятно трудно.
Настоящий аристократ, насмешливый и абсолютно свободный, дьявольски уверенный в себе. Неимоверно техничный.
При этом, читая Новикова, я не могу отделаться от мысли, что и его богоискательство, и его богоборчество – это та самая лирическая правда, которая, в конечном счёте, стоила ему жизни. Всё остальное - пыль и болотная тина.
Горький упрёк: зачем Ты меня послал? И, главное, – зачем Ты меня оставил? Я – тоже хочу. Оставить Тебя в покое.
Вся эта бесконечная тоска, выжигающая поляну поэта Новикова, чем-то напоминает метания героя фильма Седьмая Печать, – которому в конечном счёте от Творца нужны были твердые гарантии.
Не получив гарантий, лирический герой Новикова сдаёт билет в кассу. Ответа нет. И не будет. Творец наш страшно одинок.
Читая стихи Новикова, не покидает ощущение, что ему ничего не стоит нахлобучить очередного комментатора, усмехнувшись: сразу видать, что автор пионер!
печаль девчачья пионеркою
раз в раздевалке подошла
и отсосала всю энергию
за два крыла за два крыла
ЧИТАЯ ДМИТРИЯ МЕЛЬНИКОВА
(итоги подведём)
4
Если вы дочитали до этого места, позвольте пожать вам руку. Вы такой же ушибленный любитель поэзии, как и временно непьющий автор этих строк (и это многое объясняет).
Либо вы Дмитрий Мельников собственной персоной (моё уважение).
Честно говоря, я был бы рад обойтись без предыдущей главы, похожей на подростковый дрифт на заниженных жигулях.
Но без этих понтов в духе воспетой Новиковым царскоселькой братвы говорить о лирическом герое книги «Белее снега» как о стихийно воспроизводящей себя равнодействующей русской лирической поэзии, - нереально.
Лирический герой книги «Белее снега» не зачарован смертью. Не связан клятвой, безотчетно принесенной энергичным пионером жестокому Олимпийцу (см. стихотворение Рыжего «Соцреализм»).
Не кидает предъявы Творцу и не просит обосновать отсутствие твердых гарантий. Просто достигает дна.
И при этом остается исполненным доверия, – к мелодии, к гармонии момента. К последней правде собственной вины.
И это доверие выталкивает героя наверх с самого дна.
Ничего не вышло, но я летал, я кружил над городом в вышине. Что мне твердокаменный пьедестал? Я всего лишь хлопья в твоем окне. Легкость дословесного бытия, свойственная поэтике Мельникова, приводит в движение парад планет, проходящий чередой неудач, ошибок и оборачивающийся спокойным признанием собственного поражения, ошибок и безусловным принятием мира, состоящего из прорех и пустот, в которые устремляется Земля, летящая прочь с ладони любимой женщины, превращаясь в бабочку на излете, - там, где ты наконец по-настоящему свободен.
Кажется, мне не удалось справиться с поставленной задачей. Возможно, дело в том, что я не пью уже без малого месяц. И это измененное состояние сознания не дает мне закончить этот текст так, как я его задумал.
Отдать дань уважения поэту, правдой собственного сердца убедившему меня, что я могу говорить.
Что жизнь это путешествие с открытым сердцем.
Что тот ослепительный столб света, без которого ты просто пустое пальто, пишущее сейчас эти сухие и пресные строки, - единственная возможная реальность, по причине которой жизнь стоит того, чтобы остаться с ней один на один.
Без каких-либо гарантий. Без твердой уверенности в собственной правоте. Поверив Богу, как лучшему другу, с которым вы в последний раз пили на берегу Днепра в июле 2013 года, и который, как оказалось, никуда не делся, не сошел с ума, не пропал без вести, - вот сейчас, прямо сейчас, что-то щелкнет, и он появится из ниоткуда, и непременно возьмет тебя, разбитого и изолгавшегося, под мышки, и вытащит туда где тихо, светло. И скажет правду.
С балкона летит веревочная лестница. Та, что сбросила её тебе, смеется и ждет. И ты понимаешь, что пустоты не существует. Есть только любовь и её закон, повинуясь которому ты превращаешься в камень, излучающий тепло, которого хватит, чтобы согреть родное сердце.
Я разбился на тысячу осколков и собрал себя заново.
Один из этих осколков оказался той самой бритвой, забытой на кафельном полу. Я порезался об нее и понял, что я еще живой. Вспомнил, что нельзя нацеловаться впрок, и вновь увидел девушку во сне, над нею - золотистое сиянье, она держала лилию в руке и, улыбаясь, что-то говорила.
Клянусь Юноной, Квинтилий, так оно и было. Я пишу это, сидя в полутора километрах от рынка "Юнона" на Юго-западе Санкт-Петербурга. Ночь. Я один.
Не то ли этой действие вина (но нет, я трезв, а магазины давно закрыты), не то ли черной желчи воспаленье. А может быть, это просто.......
Я не смогу дописать этот текст.
13 февраля 2025 года
Александр Лабузов