ЧАСТЬ 9. СПАСИТЕЛЬНИЦА
Carina Cockrell -FerreДневник Луши
3 of September 1989
«At last, А. has fixed his “козлик” and went to Кострово to get some supplies, more notebooks for me, pencils и лекарства. He said he will check in the post, if there are any letters from Мунк. He doesn’t know I found all my letters неотправленными in his hunting bag, запачканными птичьей кровью. I didn’t tell А. anything. The most important is to keep peace with him, не раздражать.» (перевод Лушиного дневника: “Наконец, А. починил “козлик” и уехал в Кострово за продуктами, тетрадями для меня, карандашами и лекарствами. Сказал, глазом не моргнув, что проверит почту, нет ли мне писем от Мунка. Он не знает, что я нашла все мои письма неотправленными в его охотничьей сумке, запачканными птичьей кровью. Я ему ничего не сказала. Самое важное- сохранять мир, не раздражать. Мне хочется писать на языке Ханны еще и потому, что когда пишу, понятные ей слова, даже написанные, заставляют мою Ханну оживать, открывать глаза там, где она сейчас, как у Метерлинка, и быть незримо здесь, со мной, потому что если кто и может помочь, то только она. Да, вспоминать и подбирать английские слова мне все труднее, я делаю кучу ошибок, но это неважно. Язык Ханны для меня опять вид побега. В то место, где я свободна, где могу быть собой и быть одна. Безумно скучаю по Мунку и Ларисе. Вчера видела сон. Наш дом. Освещенные окна в сад. Они сидят под лампой, вечер. Чай. Наши книжные полки. И я стучу в окно, а они не слышат, словно я стала невидимой, или уже умерла. И я ищу нашу дверь, обхожу дом со всех сторон, а двери нет. Нет двери. Проснулась с тоской. Я сначала не понимала, почему перед отъездом нам с Сашей нельзя было с ними увидеться по-человечески. Сейчас понятнее. Когда Артем показал мне тогда, на дороге, ЧТО с ним сделали, я сразу почувствовала себя полевой медсестрой, как тогда, в детстве, когда мамка приползала пьяная домой, и я считала своим долгом ей помогать, как раненой: тащить на диван, мыть ее, вытирать рвоту. А теперь —помочь Артему вернуться из этого своего вечного Афгана, который уже въелся в него и не отпускает. Недавно меня осенило. Артем – это же Септимус. И ему также кажется, что он крепость и убежище в распадающемся, взрывающемся мире. Но он не крепость, он искалеченная плоть. Но Лукреция не смогла спасти Септимуса, потому что ничего не понимала, а я понимаю всё. И от меня теперь зависит не дать Артему закончить так, как Септимус. Вернуть его с войны. Вот только сейчас как-то странно: я все меньше чувствую себя медсестрой, а чем-то вроде заложницы, что ли? Хотя это, возможно, слишком сильное слово. Он ко мне привязан, что меня это пугает. Что, если не получится его спасти? Здесь нет этажей и окон, из которых можно выйти, как сделал Септимус, но А. постоянно ходит с ружьем. А. до смешного не выносит, когда теряет меня из виду. Он даже снял щеколду с уборной в дальнем углу, за поленницей. “Зачем она? Тут ведь все свои, очевидно же, когда занято.”
Сейчас Саша поехал с ним в Кострово. A. очень добр к нему, возится с ним с удовольствием, это явно, но один раз я подслушала, как он спрашивал: «кого ты больше любишь— маму или меня?» И еще: «правда же, мама ленивая, не готовит, не играет с тобой, забросила тебя?» Он прав: у меня совершенно не остается ни на что энергии, сама не знаю, почему. Я не слышала, что Саша ответил. А. верно подмечает мои недостатки, мне, несомненно, нужно работать над собой, но зачем обсуждать это с Сашей за моей спиной? Клара действительно делает для нас очень много, готовит в летней кухне, где у нее стоит буржуйка (грибные супы с пшенкой и мясом, безумно вкусно. У Клары все припасы великолепно организованы: мешки сушеных грибов, лесной малины и земляники, крупа, глиняные корчаги (их в Осколках делают, она сказала) с медом, холодный погреб для охотничьей добычи и копченостей (у нее своя коптильня, сделанная из железной бочки). Все расположено, расставлено и подвешено стройными рядами, на всем холщовые ярлычки с датами. Я несколько раз порывалась ей помогать, но она сказала, что у нее своя система, и я только мешаю. Так что, мне остается только стирка. В нашем колодце вода необыкновенно вкусная и прохладная. Клара очень привязана к А. Я вижу, с каким обожанием она на него смотрит и однажды сказала, что кроме А. у нее в целом мире никого больше не осталось, и она рада, что он приехал жить к ней. Так и сказала: «он приехал» не «вы приехали». Я спросила: как это: жить? Мы здесь на отдыхе и обязательно вернемся домой до холодов и распутицы. В городе, я сказала ей, у нас дом, у меня семья, пожилые люди. Они ничего не знают. Нет, мы обязательно должны вернуться. Клара посмотрела на меня странно, ничего не сказала. Не думает же А. серьезно, что мы можем здесь зимовать? Это безумие. Саше нужно в детский сад, ему полтора года до школы. Он, конечно, в восторге от всех животных, и лесной свободы, и А. обещал взять на рыбалку, о чем он просто бредит, но не маугли же мы решили вырастить. Кстати, о Маугли. Зачитали его до дыр, как и том Вирджинии Вульф (единственное, что успела схватить в спешке сборов), так что у меня книжный голод. Раньше, когда я читала переводные книги, в оригинале написанные по-английски, в голове у меня сам собой звучал оригинал. A здесь все реже. Это меня печалит. Наверное, потому, что голова так занята другими мыслями. И все же — это такая необходимая отдушина — оказываться в солнечном дне, в Вестминстере, где миссис Dalloway слушает перезвоны Биг-Бена, выбирает цветы и встречает темного Септимуса.
Мы ехали всего на месяц, а теперь что? Нет, как угодно, но я решительно заявлю Артему через пару дней, что или мы уезжаем вместе, или я уезжаю с Сашей.
И еще, я сказала Кларе: мне тяжело жить в постоянном страхе, что Саша заболеет, он часто болеет зимой, а здесь ни врача, ни дорог: лес и пустыня. Что только матери эти страхи понятны, намекая на то, что она ведь матерью не была. Артем рассказывал, что ни детей, ни мужа у нее никогда не было. И сразу пожалела о сказанном, потому что она сразу сильно расстроилась, и теперь, наверное, отношения с ней совсем испорчены. Мало мне неудовольствия А., так теперь и она. Но неожиданно, в тот же вечер, когда я набирала воду в колодце, подошла ко мне и пообещала поехать со мной в деревню к «осколкам». Сказала, что там есть какие-то книги и лекарка, знающая травы и готовящая настойки, и что даже Кларин бронхит она якобы вылечила прошлой зимой. Лекарка! И ведь Клара не шутит, а она - человек с высшим образованием, правда, лесотехническим.
Мое «житие Артема», как я это в шутку про себя называю, продвигается удивительно хорошо и приносит удовлетворение. И когда я пишу, он никогда меня не отвлекает и, как мне кажется, относится к этому со странным пиететом. И это здесь мое основное дело, как мы ведь и договаривались в городе. Однажды он сказал меня: «Вот я столько уже рассказал о себе. Тебе не кажется, что все мои страдания меня переродили, и что наградой мне стала новая сущность?» Кажется, я что-то невнятное промычала, чтобы его не рассердить, потому что все вопросы он задает только с одной целью— получить подтверждение. Заметила, что он с некоторых пор стал вести себя иначе, говорит меньше, постоянно напряженно что-то обдумывает, почти никогда не слушает моих вопросов и отвечает невпопад. Чаще стал просить меня рисовать и иллюстрировать мои наброски «жития». Это тяжело. Например, он рассказал, как, в самом начале службы в Афгане его, совсем необстрелянного и сразу после учебки (это еще до того, как его покалечили «деды»), отправили на первое боевое задание, в результате которого раскатали танками аул, где укрывали душманских предводителей. Кого могли, перестреляли, а кто успел, спрятался в скалах — женщины и дети. Так вот потом его сослуживцы «душманок» из-за скал вытаскивали, использовали, потом убивали... А он нашел трех дрожащих девушек, детей почти, спросил имена и отпустил. Сестры Зия, Захра и Зайна. Он меня попросил их нарисовать. Я нарисовала девушек с испуганными кроличьими глазами, совершенно животными на человеческих лицах. Артем, увидев, обнял меня и долго держал прижав, и я бы вечность так стояла, вдыхая его запах. «Это они. Я так счастлив, что не ошибся в тебе.» Потом поцеловал меня в губы. Опять, и опять. Но когда я, истосковавшись, уже ен выдержала и просто впилась в его губы, он оттолкнул меня и заревел в голос. И, кажется, замахнулся ударить. Но, может быть, мне показалось. Да, скорее всего, показалось. Я потом всю ночь видела кошмары, горы, по которым неслись огромные кролики и падали в пропасти, и, когда проснулась среди ночи, лес стоял за окошком непроглядный, страшный. Обняла теплого, родного моего мальчика, успокоилась немного. Не перестаю удивляться, как веселый, рыжий, звонкий лес может так меняться ночью, наводить такой ужас, такую первобытную панику. И это даже не потому, что здесь действительно водятся волки. Как-то Клара, она в тот день была немного навеселе, сказала, что в конце прошлой зимы пережила чуть ли не осаду: матерый самец и его волчица чуть не добрались до лошадей, всех кур перерезали (это она так и сказала «перерезали»), пришлось ей новых цыплят покупать в Осколках. Но она застрелила самца, и самка ушла. Артем тогда разозлился на нее ужасно за этот рассказ и обозвал «старой пьяницей». Швырнул деревянную миску о стену так, что она раскололась. И это при Саше, которого я сразу из-за стола увела. Клара сидела с виноватым видом. В общем, обед был испорчен. Сейчас у нее кур полно, и обязанность Саши рассыпать им пшено и утром собирать яйца.
Спит А. на печи, за занавеской в большой комнате, где мы обедаем за длинным столом, сделанным из ствола какого-то большого дерева (совсем как был у Ханны в подвальчике), Клара называет эту комнату горницей, как в сказках. А мы спим на чердаке с маленьким окошком, куда ведет приставная лестница. Там, сеновал, наверное, раньше был.
Теперь мне кажется, зря Артем просил меня написать о нем книгу. Ведь пока я пишу, ненадолго я становлюсь им. Иначе нельзя. И теперь я могла бы сказать ему (но, конечно, никогда не скажу): страдания в твоем Афгане тебя не переродили, мой родной, они тебя опустошили. И мне страшно: что, если никакой моей любви, жалости и сочувствия не хватит чтобы заполнить эту зияющую как рана пустоту. Так чем же она заполняется? Продолжу потом. Вижу в окно, что Клара седлает своих кляч и машет мне. Это значит, мы, наконец, едем в Осколки, ура! Давно мечтала. Первый раз в жизни верхом. Клара сказала, что научит, и Шоколадка – лошадь не то что смирная, а «полудохлая», ее слова. Это обнадеживает.» (конец записи)
***
В деревню Иерусалимку, она же Осколково, ехали рыжей лесной дорогой, достаточно широкой, чтобы лошади шли рядом. Лето еще не знало, что вот уже два дня как кончилось: было жарко и пахло горячей хвоей.
Во дворе Клара хотела подсадить Лушу в седло, но та вскарабкалась в седло сама, став на полено. О чем пожалела, когда нога соскользнула из стремени и она какое-то время зависла, по-лягушачьи распластавшись на широком крупе. Клара, улыбаясь, во время этого кульбита удерживала Шоколадку в поводу, потом объяснила, как править поводьями. Сама ехала на старом Мальчике, о котором говорила, что в силу возраста обоих, у него с Шоколадкой установились уже приятельски-платонические отношения. Кларины кирзовые сапоги, почти новые, которые Луше были одолжены, были, поэтому Кларе пришлось еще и обматывать Лушину ногу слоями портянок, показывая, как это делается. Со второй ногой Луша справилась сама и все-таки впихнула в сапог ступню, которая походила на кочерыжку среди портяночной капусты. Брюки у нее нашлись, к счастью, свои. Джинсы фабрики «Рила», недорого купленные «с рук» в библиотеке института. Седло было старое, растрескавшееся, его быстро нагрело солнце. Шоколадка, шла тяжело, но так упрямо, как будто это движение было важно и ей. Лес звенел птицами. Клара под бессменный «летний» ватник надела столь же неизменные галифе, но с белой рубашкой, а бритую голову обмотала цветастой косынкой. За плечами – двустволка.
Луша, лукаво глянув на спутницу, поднесла руку к губам, издала вибрирующий звук индейцев из фильмов с Гойко Митичем и расхохоталась, увидев, как вздрогнула от неожиданности Клара.
—Верная Рука приветствует тебя, друг индейцев!
Клара притворно заворчала:
—Поводья лучше держи, индеец! Еще и не выросла, к тому же! А ребенка уже завела.
—Клара, извините меня, а можно вопрос? — как в школе спросила Луша.
—Можешь не трудиться. Я знаю, о чем ты спросишь.
—Хорошо. И что вы ответите?
—Сначала ты мне ответь. Кто твои родители, чему они тебя учили?
Луша задумалась.
—Родители учили меня бояться, — ответила Луша и сама поразилась точности своего ответа.