Ч2

Официант появился бесшумно — молодой парень в накрахмаленном чёрном фартуке, с узким блокнотом в руке и вежливой, абсолютно ничего не выражающей ресторанной улыбкой. Он аккуратно поставил перед ними два высоких прозрачных бокала со льдом и водой, положил на скатерть тяжелые меню в тёмных кожаных обложках и что-то тихо спросил про горячие закуски. Себастьян от этого движения вздрогнул так сильно, будто его на полной скорости ударили электрическим током. Кими даже не повернул головы в сторону персонала — только коротко, едва заметно качнул тяжелой кистью руки, отпуская парня. Тот мгновенно исчез, растворившись в полумраке зала, и тишина снова глухо сомкнулась вокруг их углового столика, но теперь она была совершенно другой — разорванной, дышащей, уже не звенящей, а мелко дрожащей от напряжения.

Себастьян упрямо смотрел исключительно в стол. На свои пальцы, судорожно вцепившиеся в жесткий край кожаного меню. На бокал с водой, в котором преломлялась и дрожала тонкая полоска света от настенной лампы. Он физически не мог заставить себя поднять глаза. Не мог. Потому что где-то на самом дне его памяти, медленно всплывая сквозь удушливую, паническую волну стыда, сейчас одна за другой разворачивались строчки — его собственные строчки, написанные торопливыми, горящими пальцами в абсолютной темноте спальни и отправленные в глухую пустоту анонимного чата. Строчки, в которых он подробно, с избыточными физиологическими деталями, расписывал, что именно хотел бы сделать с человеком по ту сторону экрана при первой встрече. Строчки, которые он писал парню, якобы игравшему в любительский хоккей по выходным с мужиками. Строчки, которые он на самом деле всё это время писал Кими Райкконену.

Кожа на лице горела так неистово, что казалось, ещё секунда — и от щек пойдёт видимый пар. Шея под шерстяной тканью сине-белого шарфа превратилась в один сплошной ожог. Себастьян судорожно сглотнул, и этот сухой глоток отдался где-то в гортани болезненным, давящим спазмом. Он бы никогда. Никогда в жизни. Если бы только знал. Ни за что на свете.

Кими смотрел на него в упор. Просто смотрел — тяжело, внимательно, совершенно не мигая. В его лице сейчас не было ни капли ожидаемой насмешки, ни высокомерного презрения, ни того привычного холодного отчуждения, которым он обычно, как броней, закрывался от навязчивой прессы и кричащих трибун. Было что-то совершенно другое. Что-то весомое, плотное, от чего у Себастьяна под рёбрами становилось слишком тесно.

Райкконен плавно поднялся со стула. Без единого лишнего слова. Спокойным движением достал из кармана куртки крупную купюру, небрежно положил её на стол рядом с нетронутыми кожаными обложками, и, обойдя столик, остановился вплотную рядом с Себастьяном. Пальцы Кими уверенно сомкнулись на его запястье — сухие, прохладные после уличного воздуха, сильные. Он потянул вверх мягко, но абсолютно настойчиво. И Себастьян, так и не выдав ни звука, послушно поднялся вслед за ним. Ноги казались ватными, чужими. Колени предательски подгибались. Длинный конец шарфа волочился за ним по полу, и он даже не успел его подхватить — Кими уже уверенно вёл его между пустующими столиками, прямо к выходу, сквозь густой полумрак зала, мимо удивлённого официанта и тёмных штор, на волю.

Ночной воздух с ходу ударил в лицо сыростью и спасительным холодом. Себастьян вдохнул — резко, глубоко, как вынырнувший с большой глубины, — и только сейчас отчетливо понял, что практически не дышал последние несколько минут в помещении. Кими шёл чуть впереди, всё так же не отпуская его руки, и его широкая спина в плотной чёрной куртке оставалась единственным прочным ориентиром в этом внезапно поплывшем мире.

Машина — крупный тёмный внедорожник с наглухо тонированными стёклами — стояла на пустой, засыпанной мелким гравием парковке прямо за зданием ресторана. Кими открыл пассажирскую дверь, молча дождался, пока Себастьян неуклюже заберётся внутрь высокого салона, и плотно захлопнул её. Потом обошёл капот, сел за руль и коротким поворотом ключа завёл двигатель. Они поехали.

Молчание в салоне машины было по-настоящему удушающим. Не злым, не обиженным, не испуганным — просто невероятно плотным, осязаемым. Вечерний город за окнами тёк монотонной смазанной полосой: фонарные столбы, неоновые витрины, редкие прохожие под зонтами и светофоры, сменяющие друг друга крупными красными и зелёными пятнами. Себастьян смотрел строго перед собой на приборную панель и физически чувствовал, как от этой пугающей близости Кими — от его локтя, почти касающегося его собственного плеча, от его чистого древесного запаха с примесью морозной свежести льда — у него медленно немеют кончики пальцев. Пульс шёл неровно, с тяжелыми перебоями, отчетливо отдаваясь в висках. Он отчаянно хотел что-то сказать. Хотел извиниться за свои пошлые ночные сообщения, хотел объяснить ситуацию. Но все слова намертво застревали в горле, из-за чего он лишь судорожно сжимал ладони на коленях, впиваясь пальцами в плотную джинсовую ткань до мелкой дрожи в предплечьях.

Кими упрямо молчал. Он вёл внедорожник спокойно, уверенно, удерживая руль всего одной рукой, и это монументальное спокойствие ломало Себастьяна сильнее любого крика. Он чувствовал, как внутри, в самом низу живота, всё явственнее собирается горячий, тяжёлый комок возбуждения. Он не понимал, куда именно они едут в этой темноте, не понимал, что будет дальше. И от этого тотального непонимания кровь в жилах шла быстрее, кожа становилась чувствительнее, а воротник льняной рубашки казался слишком грубым, царапающим шею.

Здание отеля возникло совершенно внезапно — высокий стеклянный фасад, приглушённая неоновая подсветка по контуру и абсолютно безлюдный ночной холл. Кими быстро припарковался, вышел из машины, снова открыл пассажирскую дверь и привычным, собственническим жестом перехватил Себастьяна за запястье. Лифт. Кнопка верхнего этажа. Зеркальные двери сомкнулись. Себастьян тупо смотрел на собственное отражение: пунцовое лицо, растрёпанные светлые кудри, прилипшие к взмокшим вискам, и рядом — Кими, собранный, непроницаемый, как скала. Только широкие пальцы хоккеиста, всё ещё удерживающие его руку, ощущались чуть теплее, чем минуту назад на улице.

Номер находился на самом последнем этаже. Большая кровать, застеленная идеально белым бельем, приоткрытая створка окна, за которой глухо шумел ночной город, и кондиционер, мерно гнавший в комнату сухой, прохладный воздух. Кими закрыл дверь, и сухой щелчок автоматического замка отрезал их от остального мира. Себастьян наконец не выдержал этого давления.

— Кими, — вытолкнул он из себя, и дыхание рванулось вверх, прерывисто задрожав. — Кими, прости меня. Я правда не знал. Я бы никогда в жизни — ни за что не написал бы ничего подобного в чате, если бы имел хоть малейшее представление, что это ты. Я был уверен, что общаюсь с самым обычным парнем. С любителем. Я не хотел ставить тебя в такое положение, у меня не было права, я...

Райкконен сделал один короткий шаг вперёд. Потом ещё один, полностью перекрывая собой пространство. И просто положил два пальца Себастьяну на губы — сухие, прохладные, невесомые. Прямо по центру, мгновенно останавливая этот сумбурный поток оправданий. Себастьян замолк в ту же секунду, словно внутри него перерезали провода. Воздух застрял в легких, глаза испуганно расширились.

Кими смотрел на него сверху вниз своим фирменным, тяжелым взглядом. Медленно, с едва заметным нажимом провёл подушечками пальцев по его нижней губе — от одного уголка до другого. И ничего не произнес.

Ему было абсолютно, кристально плевать на всю эту внешнюю условность. Себастьян отчетливо прочитал это в его расслабившемся лице, в потемневших светлых глазах, в том, как плотно и уверенно Кими стоял рядом — без малейшего намека на злость или оскорбленное эго. Кими было совершенно всё равно, что перед ним находится его собственный преданный фанат со стадиона. На то, что этот парень знает наизусть всю его спортивную статистику и три месяца подряд ловит его взгляды с трибун. Ему здесь и сейчас был нужен тот самый нежный, обезоруживающе откровенный аноним из ночной сети . Тот самый парень, который своими буквами на экране умел бережно гладить его по волосам в самые тяжелые дни. Тот, кто согревал его через пиксели дисплея.

Кими медленно убрал пальцы от его рта, чуть наклонился вперед и накрыл губы Себастьяна своими.

Первый поцелуй получился тягучим, медленным, полностью лишенным суеты или грубости. Кими прижимался к его губам уверенно, весомо, и Себастьян физически почувствовал, как у него окончательно подгибаются колени. Широкая ладонь хоккеиста мгновенно легла ему на поясницу, жестко фиксируя тело, не позволяя упасть на пол. Вторая рука Райкконена поднялась к лицу, пальцы уверенно скользнули под вязаную шапку, зарываясь в мягкие кудри, аккуратно сжали их у самого затылка и чуть потянули назад. От этого простого невербального жеста у Себастьяна по спине прошла длинная, обжигающая судорога — от самой шеи до копчика.

Они рвано переместились к кромке кровати. Себастьян даже не зафиксировал в памяти тот момент, когда оказался лежащим на спине на прохладной, натянутой простыне. Он помнил только то, как Кими массивной тенью нависал прямо над ним, методично стягивая с его плеч льняную рубашку, и как его собственные пальцы крупно, неуправляемо тряслись, из-за чего он никак не мог с первого раза расстегнуть плотные пуговицы на куртке Кими. Райкконен помог ему — спокойно, без малейшего раздражения или спешки. И когда плотная черная ткань наконец соскользнула на ковролин, Себастьян вблизи увидел его широкие плечи, крепкие руки и рельефную грудь — всё то, что он сотни раз разглядывал на льду сквозь объемную хоккейную джерси, но теперь — на расстоянии нескольких сантиметров, без защитных стекол и преград, живое, горячее и тяжело дышащее.

Кими потянулся к прикроватной тумбочке и достал оттуда небольшой тюбик. Прохладный, пластиковый, заправленный прозрачным скользким гелем. Когда он выдавил немного средства на свои пальцы, Себастьян инстинктивно вздрогнул ещё до реального прикосновения — от одного лишь тактильного осознания того, что сейчас произойдет. Первое касание буквально обожгло кожу. Пальцы Кими, густо смазанные прохладной смазкой, медленно скользнули по внутренней стороне бедра Себастьяна, заставив того выдать рваный вздох от резкого контраста температур: ледяной гель на коже и лихорадочный, сумасшедший жар прямо под ней. Кожа полыхала, мышцы бедер мелко дрожали. Себастьян упрямо закусил нижнюю губу до металлического привкуса крови на языке и судорожно вцепился пальцами в ткань простыни, сминая её под собой.

Кими действовал подчеркнуто медленно. Методично и плавно. Один палец, затем второй, следом третий — аккуратно растягивая, заполняя, заставляя мышцы привыкнуть к объему. Он совершенно никуда не торопился. Его взгляд был прикован исключительно к лицу Себастьяна, он ловил и просчитывал каждую мимическую реакцию. И когда Себ судорожно всхлипывал или пытался рефлекторно сжаться, Кими мгновенно замирал, выжидая несколько секунд, пока чужое дыхание не выровняется. Прохладный гель быстро перенимал жар их тел, но Кими добавлял еще, из-за чего кожа Себастьяна то и дело покрывалась крупными мурашками. Себ в какой-то момент просто спрятал горящее лицо в плече Кими — в глубокой, уютной ямке между шеей и ключицей, — и прерывисто дышал туда, упираясь лбом в гладкую кожу хоккеиста. Он отчетливо чувствовал, как пальцы Кими двигаются внутри него — глубоко, плавно, — и как от этого размеренного движения весь низ живота скручивается в один тугой, невыносимо горячий узел.

— Кими, — выдохнул он прямо в чужую шею. — Кими...

Райкконен ничего не ответил на этот зов. Он просто аккуратно извлек пальцы, и Себастьян на мгновение ощутил звенящую, пугающую пустоту внутри. Но секундой позже его окончательно уложили на спину, шире развели бедра, и Кими навис над ним всей своей внушительной массой, полностью загораживая собой блеклый свет из окна. Он вошёл. Медленно, снайперски точно, сантиметр за сантиметром. Давая телу время принять себя. Себастьян почувствовал, как его изнутри распирает и заполняет эта тяжелая, плотная сила, отчего у него на секунду перехватило дыхание. Он инстинктивно выгнулся дугой на матрасе, и из груди вырвался первый, по-настоящему громкий, сорванный стон, в котором он сам себя не узнал.

Пальцы Себастьяна намертво впились в плечи Кими, ногти оставили глубокие красные следы на коже — он больше совершенно не контролировал свои движения. Райкконен двигался глубоко, размеренно, с каждым новым толчком заставляя Себастьяна осознавать, что его собственное тело ему больше не принадлежит. Он стонал — открыто, рвано, не пытаясь сдерживать звуки, — ему теперь было абсолютно все равно, что за тонкими стенами номера отеля кто-то может это услышать. Он упрямо выкрикивал имя Кими, раз за разом, словно заклинание, а хоккеист отвечал на это лишь постепенным ускорением ритма и тем, как его тяжелые ладони намертво фиксировали бёдра Себастьяна, удерживая на месте.

В какой-то момент Кими аккуратно, но бескомпромиссно развернул его спиной к себе. Себастьян оказался на коленях, локти упирались в измятый шелк простыней, а лицо уткнулось прямо в подушку. Кими плотно прижался своей широкой грудью к его лопаткам — горячий, влажный от пота, тяжелый. Его ладони властно легли на таз Себастьяна, намертво блокируя любые движения. Второй вход получился еще более глубоким, резким и заполняющим. Себастьян закричал в голос, не имея сил сдержаться, и несколько слезинок брызнули из глаз от этого убойного переизбытка ощущений. Кими вдалбливался в него с мощной, спортивной силой, удерживая один и тот же лихорадочный ритм, от которого деревянная кровать со скрипом билась о стену номера. Себ физически ощущал каждое мимолетное движение, каждую клетку своего тела и каждую мышцу, судорожно сжимающуюся в ответ на этот напор.

Он полностью потерял счет минутам. Потерял остатки сорванного голоса. Он продолжал всхлипывать, бессвязно выкрикивая имя Кими прямо в подушку, пока в один момент не почувствовал, как всё внутри него окончательно завязывается в удушающий, пиковый узел, который через секунду с треском лопнул, заставив всё тело зайтись в крупной, неуправляемой дрожи экстаза. Кими толкнулся в последний раз — максимально глубоко, до упора, — и замер в этом положении, тяжело, шумно дыша, уткнувшись лбом в его взмокший затылок. Себастьян ощутил, как его изнутри затапливает финальная волна горячего тепла, и как крупно подрагивают мышцы на ногах Кими, пока весь окружающий мир окончательно плывет и теряет свои контуры перед глазами.

Потом воцарилась глухая тишина. Долгая, звенящая, наполненная исключительно их общим дыханием — тяжелым, рваным, постепенно замедляющимся по мере того, как остывала кожа. Кими далеко не сразу отстранился. Он еще несколько минут продолжал лежать на Себастьяне, надежно придавливая его своим весом к матрасу, и Себ с наслаждением чувствовал эту тяжесть, это тепло и быстрый пульс, бьющийся у самого его позвоночника. Наконец Кими осторожно вышел, опустился на свободную половину постели рядом, и Себастьян, даже не открывая тяжелых век, инстинктивно потянулся к нему всем телом, уткнулся носом в его шею и окончательно замер.

Он физически не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. Не мог связно думать. В голове воцарилась чистая, легкая белая пустота. И только на самом дне сознания билось одно робкое, безумно счастливое понимание: тот самый анонимный ник из четырех букв и трех цифр из интернета только что превратился в реального, теплого, надежного человека, который крепко обнимал его прямо сейчас. Кими притянул его ближе к себе, накрывая одеялом, и Себастьян провалился в глубокий сон раньше, чем успел оформить эту мысль до конца.

Утро встретило их серым, тихим светом, едва пробивающимся сквозь плотную ткань задёрнутых штор. Себастьян открыл глаза и первым делом ощутил колоссальную тяжесть во всем теле: мышцы были словно налиты жидким свинцом. Он честно попытался пошевелить рукой, но пальцы его не послушались. Ноги тоже казались деревянными. Он лежал под тяжелым одеялом, уткнувшись лицом в измятую подушку, чувствуя себя абсолютно, беспросветно выжатым — будто из него убрали все силы до единой капли, оставив лишь пустую оболочку.

Кими уже вовсю был на ногах. Себастьян сквозь дремоту слышал его размеренные, спокойные шаги по комнате, слышал, как шумит вода в ванной, и как тихо, приглушенно звенит посуда на подносе. Себ упрямо не открывал глаз. Ему было слишком хорошо в этом моменте, чтобы совершать хоть какие-то телодвижения.

— Давай вставай, — раздалось откуда-то со стороны комода. Фраза была произнесена сухо, ровно, с привычной ленивой интонацией. — Полуночник. Из-за твоего упрямства мы проспали всё на свете. Безответственный придурок.

Себастьян довольно улыбнулся прямо в подушку, даже не разжимая губ. Он слушал это ворчливое, слегка раздражённое бубнение, и эти интонации сейчас ощущались им лучше любой приторной нежности.

Кими подошел к кровати. Себастьян почувствовал, как слегка прогнулся матрас под его весом, и как подушка под его головой аккуратно приподнялась — ловко, заботливо, без единого лишнего слова со стороны хоккеиста. Затем прямо перед его лицом опустился широкий поднос: поджаренные тосты, масло, джем и две чашки свежесваренного кофе. Плотный пар лениво поднимался над фарфоровыми краями, и Себастьян наконец соизволил открыть глаза, посмотрев на Кими. Райкконен был заспанным, растрёпанным, в простой мятой домашней футболке, и на его лице блуждало то самое суровое, недовольное выражение, которое на самом деле сейчас говорило о совершенно противоположных чувствах.

— Спасибо, — просипел Себастьян. Голос сорвался окончательно — вчерашние крики и стоны в подушку дали о себе знать. Он аккуратно потянулся к теплому тосту, откусил кусочек и спрятал лицо, улыбаясь прямо в чашку с кофе.

Кими молча устроился на самом краю матраса рядом с ним, бережно взял свою кружку. Они неторопливо ели, пили горячий напиток, а за окном номера постепенно светлело, город окончательно просыпался, и где-то далеко внизу на улицах уже привычно шумели первые машины. А здесь, в их четырех стенах, было удивительно тихо, изолированно и тепло.

Себастьян внимательно смотрел на Кими — на его четкий профиль, на крупные пальцы, обхватившие ручку чашки, на его расслабленную, спокойную позу, — и в его груди медленно оседало глубокое, звенящее чувство абсолютного покоя. Он думал о том, что три месяца назад совершил самую глупую и правильную вещь в жизни — просто забрёл на анонимную платформу от скуки и затянувшейся бессонницы. Думал о тех строчках, которые строчил в темноте своей спальни. Думал о шерстяном сине-белом шарфе, который упрямо надевал на каждый домашний матч, как священный ритуал. И о том, как этот сумасшедший, абсолютно ужасный, как казалось тогда, жизненный пазл — безликий ник из четырёх букв, милый парень с первого ряда трибун, суровая звезда лиги и откровенные ночные сообщения — наконец-то сошелся. Окончательно. И навсегда.

Кими, инстинктивно почувствовав этот долгий, пристальный взгляд, медленно повернул к нему голову. Посмотрел в ответ своими светлыми глазами. И ничего не произнес вслух — просто на долю секунды едва заметно приподнял самый уголок губ. Но Себастьяну этого было более чем достаточно...