Бюрократия
Откуда берёт своё начало бюрократия?
Товарное производство — это основа капиталистической экономики, при которой товары создаются не для непосредственного потребления, а для обмена на рынке. В капитализме оно закрепляется частной собственностью на средства производства, конкуренцией и соображениями прибыли. Именно это создает динамику рыночных отношений, где ценности и ресурсы распределяются через механизмы спроса и предложения. Однако сводить развитие общества лишь к экономическим факторам — значит игнорировать важность политической и идеологической сфер, которые формируют условия и рамки функционирования экономики.
Когда же пролетариат приходит к власти, он устанавливает своё политическое господство не как самоцель, а как решающее орудие для коренного преобразования общества. Это господство выражается в диктатуре пролетариата, сметающей старую государственную машину буржуазии и создающей новые формы власти (Советы, коммуны), основанные на прямой демократии и контроле производителей. Главная историческая задача этого господства — сознательно и планомерно упразднить те самые основы, которые воспроизводят товарное производство и капиталистическую эксплуатацию: ликвидировать частную собственность на средства производства, обобществить их и установить плановое, целевое управление экономикой в интересах всего общества. Только через политическую власть, сосредоточенную в руках организованного рабочего класса, становится возможным начать процесс сознательного вытеснения рыночной стихии, анархии производства и товарного фетишизма, заменяя их отношениями непосредственного учёта потребностей и планомерного распределения ресурсов.
Исходя из этого, социалистическое государство, будучи формой этого рабочего господства, должно ставить перед собой задачу не только регулировать экономические процессы (что само по себе ещё не отменяет товарности), но и последовательно обеспечивать, укреплять и углублять саму политическую власть рабочего класса, создавая условия для его полного освобождения. В отличие от капиталистической системы, где господство принадлежит капиталу, социализм предполагает, что экономика служит интересам трудящихся, а не максимизации прибыли буржуазии. Это достигается через плановое управление, национализацию ключевых отраслей и развитие социальной инфраструктуры, что позволяет устранить эксплуатацию через социальные институты и обеспечить равные возможности для всех.
Однако диктатура пролетариата, являясь государством переходного периода, наследует от старого общества не только его материальную базу, но и его “родовые пятна”. Она вынуждена существовать в условиях относительной материальной скудости и вытекающего из неё социального неравенства, которое, как указывал Ленин, прежде всего сохраняется в сфере распределения. Он называл это «буржуазным правом», объясняя:
Таким образом, в первой фазе коммунистического общества (которую обычно зовут социализмом) «буржуазное право» отменяется не вполне, а лишь отчасти, лишь в меру уже достигнутого экономического переворота, т. е. лишь по отношению к средствам производства. «Буржуазное право» признаёт их частной собственностью отдельных лиц. Социализм делает их общей собственностью. Постольку - и лишь постольку - «буржуазное право» отпадает.
Но оно остаётся всё же в другой своей части, остаётся в качестве регулятора (определителя) распределения продуктов и распределения труда между членами общества. «Кто не работает, тот не должен есть», этот социалистический принцип уже осуществлён; «за равное количество труда равное количество продукта» - и этот социалистический принцип уже осуществлён. Однако это ещё не коммунизм, и это ещё не устраняет «буржуазного права», которое неравным людям за неравное (фактически неравное) количество труда даёт равное количество продукта. (“Государство и революция”)
Именно отсюда растут ноги у бюрократии, которая паразитирует на сфере распределения. Отсюда растут ноги и у политических задач против бюрократии, которые обозначал Ленин.
Бюрократия и административный аппарат, формирующиеся в процессе управления распределением ресурсов и труда, становятся самостоятельной силой, зачастую противоречащей интересам трудящихся. Они обслуживают и удерживают власть, создавая двойственный характер социалистического государства: с одной стороны, господство рабочего класса, с другой — институты, которые могут укреплять неравенство в сфере распределения.
Опыт СССР
Практика СССР показала, что долгое подавление политической воли рабочего класса ведёт к отрыву партии (где бюрократия укрепляет своё идеологическое превосходство) и государственного аппарата (где бюрократия укрепляет политическое господство) от Советов и непосредственных органов рабочей демократии, ведёт к отчуждению трудящихся от реального управления производством и распределением. Это создавало почву для деформации социалистических принципов. Экономические успехи, достигнутые ценой политического отстранения рабочего класса от власти, неизбежно вели к перерождению: плановая экономика, лишённая постоянного живого контроля и творческой инициативы масс, теряла эффективность и гибкость, превращаясь в игру в «кошки-мышки» с отчётностью, а бюрократия, превратившаяся в привилегированный слой (ни в коем случае не в «класс»), всё больше руководствовалась корпоративными интересами и логикой самосохранения, чем задачами строительства коммунизма. Этот процесс отчуждения управления от масс и его концентрации в руках аппарата Ленин, комментируя Энгельса, ставил в прямую противоположность подлинному социализму:
«Энгельс подходит здесь к той интересной грани, где последовательная демократия, с одной стороны, превращается в социализм, а с другой стороны, где она требует социализма. Ибо для уничтожения государства необходимо превращение функций государственной службы в такие простые операции контроля и учёта, которые доступны, подсильны громадному большинству населения, а затем и всему населению поголовно» (глава 4 раздел 5).
Подавление же политической воли рабочего класса привело к обратному – функции управления не упрощались и не становились доступными всё более широким массам, а концентрировались и усложнялись в руках всё более отчуждённого аппарата. Это противоречие между формально социалистической экономикой и узурпированной бюрократией политической властью стало одной из ключевых причин системного кризиса, подорвавшего СССР изнутри.
Отсюда можно сделать вывод, что задача социалистического государства на пути к социализму — не просто управлять экономикой, но и постоянно развивать и углублять формы политического господства рабочего класса, обеспечивая его реальное, а не декларативное участие в управлении всеми сферами жизни, включая контроль над распределением и борьбу с бюрократизацией, двигаясь к ленинскому идеалу превращения управления в «простые операции контроля и учёта», доступные всем.
Но именно для обеспечения этого контроля, для его действительной доступности и эффективности необходима мощная плановая экономика, способная развить производственные силы до таких высот, которые создают материальную основу для преодоления дефицита, упрощения учёта и распределения, и, в конечном счёте, для отмирания «буржуазного права» и самого государства в его отчуждённой форме. Со всем этим мы подходим к той грани, где, с одной стороны, политическая власть рабочего класса сразу после прихода к господству обобществляет средства производства и требует их планомерного развития для укрепления и углубления своего господства, а с другой стороны, само успешное развитие этих обобществлённых производительных сил до высочайшего уровня есть непременное условие для того, чтобы политическое господство рабочего класса могло реализовать свой подлинно социалистический потенциал – когда функции управления действительно становятся «простыми операциями контроля и учёта», доступными всем. Без первого (политической власти) невозможно обобществление и планомерное развитие; без второго (мощных производительных сил) невозможно преодоление отчуждения управления и деформаций «буржуазного права», невозможен переход к подлинному коммунизму.
Без подлинной политической власти рабочего класса экономические преобразования остаются уязвимыми для перерождения, а тезис о «первичности экономики» (чем не раз нас пытались цеплять сторонние примиренцы сталинизма и троцкизма) оборачивается оправданием отстранения трудящихся от власти под предлогом хозяйственной целесообразности. Преодоление товарного производства и «буржуазного права» в распределении возможно лишь через одновременное и неразрывное развитие как социалистических экономических отношений (планомерность, общенародная собственность, направленная на мощный рост производительных сил), так и подлинно пролетарской политической системы, где власть осуществляется непосредственно самими ассоциированными производителями, а не отчуждённым от них аппаратом.
«Наследственность» от пролетариата
«Хорошо — скажет читатель — но ведь бюрократия — не класс. Она черпает себя из пролетариата, а значит, интересы пролетариата как бы передаются ей по наследству. Откуда здесь взяться заинтересованности в рыночных реформах, если они разрушают саму основу господства бюрократии?»
Этот кажущийся парадокс разрешается лишь пониманием того, что сам процесс трансформации происходит не мгновенно, а занимает десятилетия, а также пониманием глубокой социальной трансформации, происходящей с индивидом и слоем в целом при вхождении в бюрократический аппарат.
Хотя бюрократия формально рекрутируется из рабочего класса, иллюзия передачи классовых интересов «по наследству» разбивается о реальность её функционирования. Бюрократия без постоянного внешнего надзора со стороны рабочего класса неизбежно кристаллизуется в особый социальный слой с собственными корпоративными интересами, объективно противостоящими интересам пролетариата как класса-гегемона. Ключ к пониманию — механизм селекции и отчуждения.
Пролетарий, становясь чиновником (промышленным, государственным), претерпевает коренную метаморфозу. Его материальный статус меняется: он получает доступ к дефицитным товарам, привилегиям (спецснабжение, жильё, медицина) и стабильности, недоступным рядовому рабочему. Его благополучие начинает зависеть не от коллективного труда, а от положения в иерархии, лояльности начальству и умения маневрировать внутри аппарата. Сфера деятельности и критерии успеха смещаются: вместо производства и классовой борьбы — управление, контроль, отчётность, соблюдение (часто формальных) плановых показателей. Успех измеряется «стабильностью», карьерой внутри системы, а не развитием рабочего самоуправления. Социальные связи перестраиваются: окружением становятся другие чиновники, а начальство и коллеги по корпусу становятся новыми авторитетами в формировании взглядов. Формируется корпоративная солидарность аппарата, основанная на общности интересов сохранения и укрепления своей власти и привилегий.
Нам, конечно же, возразят, что были такие бюрократы, которые были преданы делу социализма. Да, верно. Правило не противоречит исключениям. Ярким примером может служить фигура Феликса Эдмундовича Дзержинского — «железного Феликса», который, будучи на вершине власти, сохранял личную аскетичность и фанатичную, почти монашескую преданность идее революции. Его быт, лишённый материальных излишеств, его одержимость промышленным развитием страны, которое он направлял на посту председателя ВСНХ, были легендарны.
Однако сама суть проблемы заключается не в личной морали того или иного функционера, а в объективной логике системы, которая перемалывает и подчиняет себе даже самых преданных. Чистоту отдельного революционера система способна терпеть лишь до тех пор, пока он не начинает покушаться на её фундаментальные устои — на иерархическую структуру и привилегии. Дзержинский, со своей попыткой навести порядок и борьбой с коррупцией внутри аппарата быстро нажил себе могущественных врагов. Его внезапная смерть в 1926 году, последовавшая сразу после эмоционального выступления на пленуме ЦК с обличением партийной бюрократии, стала в этом смысле глубоко символичной.
Таким образом, существование честного бюрократа лишь подчёркивает трагизм положения: его личная преданность делу становится аномалией, системной ошибкой, которую аппарат либо исправляет, либо отторгает. Он обречён на одиночество и бессилие, поскольку борется не с отдельными злоупотреблениями, а с имманентными законами слоя, к которому сам и принадлежит. Его усилия тонут в вязкой трясине аппаратной рутины, протоколов и корпоративной круговой поруки. Но что самое трагичное – этот революционер всеми силами самого аппарата изолируется от масс. Его язык борьбы меняется: пламенные речи с митингов сменяются сухими докладными записками, а призывы к классу — апелляциями к начальству и коллегам по аппарату. Аппарат в целом, по выражению Троцкого, «чувствует себя достаточно сильным, чтобы навязывать свои методы и свою мораль даже „вождям“».
Поэтому вопрос заключается не в поиске «хороших управленцев», а в изменении самих принципов управления и уничтожении материальной основы, порождающей бюрократизм как системное явление. Пока существует монополия на распределение, пока управление является привилегированной профессией, а не сменяемой технической функцией, аппарат будет воспроизводиться по своим собственным, чуждым пролетариату законам, независимо от личных качеств тех, кто в него входит.
Вместе с этим процессом индивидуального перерождения происходит и глубокое институциональное искажение: партия, призванная быть авангардом и идеологической опорой рабочего класса, под постоянным давлением аппарата (при условии пассивности масс в защите партии) начинает необратимое сращивание с госаппаратом. Это сращивание — не просто административное объединение, а подчинение самой идеологической функции партии сиюминутным задачам и корпоративным интересам чиновничьего управления. Партийные комитеты всё больше превращаются в отделы кадров и идеологического обеспечения аппарата, а не в органы классовой мобилизации и контроля снизу. Идеологическая линия партии постепенно подминается под нужды «государственной целесообразности» — то есть под интересы сохранения стабильности аппарата, его власти и привилегий, а не под задачи углубления социалистической революции и развития рабочей демократии.
Таким образом, по мере отрыва аппарата власти от рабочего класса и партия, и сам аппарат управления перестают служить дополнением или инструментом рабочей власти, а превращаются в её прямой антипод — в отчуждённый, самодовлеющий механизм господства, стоящий над классом и всё более враждебный его подлинным интересам. Они становятся не проводниками воли трудящихся, а инструментами её подавления и подмены, бюрократическим фильтром, сквозь который не могут пробиться ни критика снизу, ни живая инициатива масс. В СССР и других странах социалистического лагеря этот процесс усугублялся и ускорялся репрессиями против инакомыслящих и «неэффективных» (реальных или мнимых), что окончательно вытравливало из партии и аппарата остатки революционного духа и катализировало кристаллизацию консервативного, корпоративного слоя, видящего свою миссию в самосохранении.