Бьянка. Девять лет.

Почему зима не могла быть летом? Или на крайний случай весной? Даже мартовская слякоть намного лучше, чем пронизывающий до костей ветер с озера Мичиган.

Я зарылась замерзшим носом в пушистый белый шарф. Почему-то сегодня на мне всё было белое: пальто, сапоги, шапка, колготки… о, и даже трусы. 

Оли, моя няня, сказала, что отец приказал мне выглядеть чистой и невинной. Хотя не сказать, что с меня кусками отваливалась грязь. Я любила мыться. Если кому-то нужно это знать.

— Бьянка Торн, следи за своим языком.

Отец зачитывал мне список требований, который всегда начинался с «Бьянка Торн». Я не помню, какой по счёту это был пункт, но удерживаться от закатывания глаз становилось всё сложнее и сложнее.

— И контролируй выражение лица. Видит бог, если я увижу, что ты закатила глаза, то… — Он прервался, когда в кармане его кашемирового пальто зазвонил телефон. 

Однако я знала, как закончилось бы это предложение:

«…то сделаю так, что ты больше никогда не сможешь смотреть на меня с вызовом».

Я вздрогнула, хотя он так и не произнёс эти слова. Не нужно — я и так слышала их в голове, холодные и тяжёлые, как свинцовые гири. Угроза всегда витала между нами, незримая, но ощутимая, будто запах сигарного дыма, въевшийся в кожу ладоней отца. Я знала этот запах, потому что моё лицо слишком часто принимало пощёчины.

Я опустила взгляд на белый снег под ногами и представила, как мои глаза вдруг пылают яростью — и он это видит. Видит гнев и ненависть, разрастающиеся во мне, как грозовые тучи над Чикаго. Видит, что я могу пролить на него ледяной дождь и смеяться громко и ядовито, пока он промокает до нитки, а холод стискивает его лёгкие, лишая дыхания. Я представила, как его рука замахивается, чтобы напомнить, где моё место, но впервые отец останавливается… останавливается, потому что понимает, что я сильнее, чем он. Потом я направляю на него…

Всё. Хватит, Бьянка. Не нужно воображать дальше. У меня хватит памяти на все «потом».

Телефон звонил долго и громко, будто подшучивал над мраморной выдержкой отца. Он достал его, коснулся экрана. Снег в это время прилип к его лакированным ботинкам, испортив столь тщательно выглаженный образ уважаемого миллиардера и политика.

Идеального мужа и любящего отца.

— Да, я уверен, — рявкнул он в трубку. — Он не будет решать судьбу моей дочери.

Что?

Я вытащила нос из шарфа и подняла голову, чтобы посмотреть на отца. У него была одна дочь. А значит, речь шла обо мне.

— Мне плевать, что они управляют этим городом. Больше не будут.

С этими словами он гневно сбросил вызов и схватил меня за руку.

— Поторопись, Бьянка, мы не можем опоздать.

Но… мы же стояли в течение получаса. Я не стала пытаться понять логику отца, потому что иногда было легче броситься под грузовик, чем разобрать его мысли.

Мы шагали по тротуару, а под ногами снег скрипел так громко, будто он жаловался на каждый шаг. Машины на обочинах покрылись ледяными панцирями, как забытые корабли в вечной гавани. А люди — все одинаковые: закутанные, согбенные, спешащие, каждый в своём маленьком коконе.

Мы подошли к высокому зданию. Лучи низкого зимнего солнца мягко отражались от стеклянного фасада и золотой вывески. В свои девять лет я всё ещё не могла научиться нормально читать, что очень гневало отца, поэтому медленно начала бормотать вслух:

— Оте-оте-оте… — я вздохнула, пытаясь закончить это слово. Мозг уже понимал, что это «отель», однако язык отказывался слушаться. — Оте-оте-оте…

— Отель, — буркнул недовольно отец. — Лучше молчи и не позорься.

Я сжала губы, резко выдохнув через нос большое облако пара.

Мы прошли через стеклянные двери, по бокам которых стояли два крупных мужчины в черных костюмах, и оказались в холле, где тишина ощущалась слишком громко. Странно, что здесь не было людей. Вообще никого. Словно здание, столь красивое снаружи и внутри, на самом деле было мёртвым, почти призрачным.

Я закашлялась, когда тёплый воздух начал согревать лёгкие. Звук эхом отразился от мраморных стен. Отец дёрнул меня за руку и бросил раздражённый взгляд. 

Его кожа была бордовой от… волнения? Я заметила капельку пота, стекающую по виску. Отец никогда не волновался, и мне даже захотелось рассмеяться от того, как смешно он выглядел. Так, словно галстук душил его. На его тёмных волосах всё ещё покоились снежинки, и я бросила взгляд на свою косу, в которую были вплетены белые жемчужины. На моих волосах уже весь снег растаял. 

Означало ли это, что я теплее, чем отец?

Эту важную, как казалось, мысль прервал звук лифта. Рука отца сильнее сжала мою ладонь, а я посмотрела в сторону раздвигающихся золотых дверей.

Четверо мужчин в чёрных костюмах вышли первыми и за секунду просканировали весь холл своими взглядами. Они расступились, как по команде, а потом… я увидела их.

Семью, которая выглядела так красиво и статно, что было не оторвать глаз. Я не могла объяснить это чувство, но они приковали внимание. Все неспешно вышли из лифта, будто весь мир принадлежал только им.

Высокий мужчина впереди — с проседью у висков и с такой осанкой, что даже отец рядом казался сутулым. Его жена плыла по холлу в тёмно-зелёном платье, роскошная и с тёплой улыбкой, от которой мне захотелось сбросить с себя пальто и шарф, потому что холод больше не беспокоил меня. Позади них шли двое детей, и я слегка наклонилась вбок, чтобы получше их разглядеть, когда любопытство полностью лишило меня рассудка.

Однако отец всегда умел напомнить мне о порядке. Он так сильно дёрнул меня за руку, что плечо предательски щёлкнуло. Я стиснула зубы, чтобы не зарычать.

— Сеньор Торн, — первым заговорил незнакомый мужчина. Его голос звучал уверенно, властно, но с лёгким мягким акцентом… итальянским? Я изучала французский, итальянский, китайский и другие языки, но еще с трудом понимала акценты. — Как приятно видеть вас и вашу дочь.

Отец скривился в своей «вежливой» улыбке, но его рука сжимала мою так сильно, что я едва удержалась от всхлипа.

— Мортэ, — произнёс он. — Взаимно.

— Делла Мортэ, — поправил его мужчина с вежливой улыбкой, от которой так повеяло угрозой, что отец втянул воздух.

Они обменялись рукопожатием. Я заметила, что отец смотрит не прямо в глаза мужчине, а будто сквозь него. Это всегда означало одно — он лгал. Я слишком хорошо знала это, потому что каждый раз после синяков на моём теле звучали слова «прости меня». Но отцу никогда не было жаль.

Я бросила взгляд на спину мужчины и его жены и теперь разглядела девочку лет четырёх и мальчика примерно моего возраста, а может, старше. Его взгляд — тёмный, слишком взрослый для его лет. Он смотрел так, будто знал всё обо мне и даже больше, чем я сама.

Я сморщилась и чуть не фыркнула, потому что он не имел никакого права смотреть на меня так, будто я украла его лопатку из песочницы.

Мы прошли в зал для переговоров, где располагался огромный стол из красного дерева, а с потолка спускались хрустальные люстры. Окна были украшены массивными шторами, скрывающими нас от посторонних взглядов. В воздухе висела странная вязкая тишина. Гулкая, словно перед грозой.

Меня усадили рядом с мальчиком. Он не сводил с меня взгляд, наполненный презрением по поводу ущемления его песочницы, и я, надувшись, демонстративно отвернулась. Но краем глаза заметила, как дёрнулся уголок его губ. Эта почти улыбка была чуть дерзкая и насмешливая, как у тех мальчишек, что воруют яблоки на рынке.

— Дорогие дети, познакомьтесь, — сказал джентльмен с фамилией, которую я навряд ли смогла бы произнести без заикания. — Бьянка Торн, это Энцо Делла Мортэ. Наши семьи скоро будут очень близки.

Я моргнула. Слова зазвучали странно, как будто кто-то резко ударил по колоколу. Энцо тоже напрягся рядом со мной. Кажется, всё-таки нам придётся делить песочницу. На языке крутилась тысяча вопросов, и губы приоткрылись…

Отец резко кашлянул, заставив меня взглянуть на него. Его глаза сверкнули предупреждением: «молчи».

Разговор взрослых тек, как густое вино: договор, союз, будущее. Я мало что понимала, но ощущала — это важно. Даже я, ребёнок, слышала, как в их словах проскальзывают тени угроз.

А потом всё случилось так быстро, что я не успела даже моргнуть, а моё сердце подскочило к горлу.

Сначала звук — тихий щелчок. Затем ещё один. И снова. И снова. Четыре… выстрела?

Я задохнулась от воздуха, застрявшего по пути в легкие.

В дверь вошли люди в чёрных куртках и с оружием. Их лица скрывали маски, а за широкими спинами валялись… охранники семьи, с которой мы должны были стать ближе.

Кровь покрывала белую плитку и текла рекой к стенам, образуя там лужи на стыках. Я задышала чаще, но не могла оторвать глаз: алый цвет так контрастировал с чистотой.

— Что это значит? — голос мистера Делла Мортэ взвился, как натянутая струна. 

Я дёрнула головой и перевела взгляд на него и отца, на которого уже был направлен пистолет.

Отец медленно поднялся из-за стола. Его улыбка больше не притворялась — она стала жестокой, как лезвие ножа. Почему он не боялся, что его убьют? Но что важнее — почему я не боялась, что могу остаться без отца?

— Это значит, что вы просчитались, Делла Мортэ, — сказал он холодно. — Власть Чикаго принадлежит мне. Весь Чикаго принадлежит мне. И никакого брака не будет.

Я замерла. Слова отца гремели в моей голове, как удары колокола. «Никакого брака»… но ведь…

— Уведи детей, — скомандовал мистер Делла Мортэ жене, но не успел даже взглянуть на неё. Выстрел заглушил его голос.

Женщина вскрикнула, а потом её глаза навеки застыли, когда пуля пробила грудь. Стекло люстры дрогнуло от грома. Миссис Делла Мортэ упала со стула на плитку, которая с каждой минутой переставала быть белой.

Я вцепилась в край стула, громкие удары сердца отдавались эхом. Энцо вскочил, схватил сестру и меня за руку. Его пальцы были горячими, почти обжигающими.

— Беги, — прошипел он.

Я не успела понять, куда. Мир раскололся на крики, хлопки выстрелов, кровь на белом мраморе.

Последнее, что я запомнила — глаза Энцо. Тёмные, полные ярости. Обещание, данное без слов. Но какое… я так и не смогла понять.

Мое плечо пронзила ослепительная боль, а потом чьи-то руки подхватили меня и оттащили прочь. Я не знала, что с ним стало. Никто не знал.

До тех пор, пока все не стали говорить: Эрик Торн и его дочь Бьянка пострадали при нападении на семью Делла Мортэ.

Имя Делла Мортэ шептали, как проклятие. 

«Все они мертвы», — говорили политики и миллиардеры Чикаго. 

«Наследников не осталось», — вторил им отец.