Б(в)ремя Героев

Где-то в «эпоху сытых нулевых», в период, откуда родом выражение «офисный планктон» и «ржали всем кабинетом», в то время, когда выражение «русский рок» в большей степени отсылало к Шевчуку, Летову, Гребенщикову, Чистякову, Цою и Башлачёву, нежели к одному тотальному Кинчеву, в период, когда Владимиром Сорокиным уже был написать «День Опричника», но ещё не был написан «Сахарный Кремль», а Павел Дуров ещё сидел в «Зингере» в совете директоров «ВК» и ещё не сделал своей величайшей ошибки – первой полуголой фотосессии не удалил стену, в этих наших интернетах появился текст «нас готовили в космонавты».

Многие из вас его, наверняка, помнят, а если нет (или не знаете вовсе) его легко загуглить ровно по этой фразе. Сия копипаста (как именовался тогда часто пересохраняемый и тиражируемый текст, как правило, объясняющий «Почему всё так») в лирических нотах трактовала тоску русского, а точнее – постсоветского человека по горним эмпиреям бесконечно-вечного, что познаются подвигом смелых и объясняла его неприспособленность к миру цивилизованных рыночных отношений и счастья из Икеи багой в программно-воспитательном советском коде.

Ничего де не поделаешь с этими ходячими осколками большой мечты о межпланетном мушкетёрстве, ведь должность менеджера – это слишком много для Атоса, но слишком мало для Графа дэ ла Фэр.

Этот текст вполне мог бы стать символом веры некой квазиидеологии, что мелькала в разнообразных постах этаких «мыслителей Дугинского клуба» - Русского православного космокоммунизма, где Максим Камерер из «Обитаемого Острова» Стругацких и Горбовский (деятель межпланетного КГБ оттуда же) были бы причислены к лику святых.

Я недаром посвятил целый абзац времени, которое застал, уже будучи в состоянии делать творческие наблюдения; у моего ровесника и старше эта цепочка воспоминаний вызовет картину, эмоционально непонятную нынешним двадцатилетним.

Эхо советского наследия звучало тогда достаточно глухо, группа «Каста» записывала трек со строчками «лениво люди бродят по торговым центрам, за рубль с чем-то технику берут под проценты», главный нынешний росгоспраздник – День Победы – как бы это сказать точнее – был таким же значимым и, пожалуй, таким же главным праздником в году, но не отстоял так далеко от прочих важных дат. И самое главное – он не был росгос, а был просто праздником, одновременно выступающим и как день весенней победной радости, уже тогда поглотив отзвуки Первого Мая, и как день памяти о Великом Подвиге, уходящем корнями в в каждую семью, и как день народного единства (до его официального изобретения), потому как ни у кого не возникало сомнений, что победа принадлежала многонациональному советскому союзу, и продолжает надтерриториально и наднационально объединять ныне несуществующее в юридическом смысле.

Праздновался он порою странно: в нём не было переизбытка нынешнего пафоса и тогда казалось, что это надо исправить. Это ведь очевидно не Новый Год, хотя память о Великих Трагедиях неизменно уходит в прошлое и праздник, раз он так означен, хочется именно праздновать. Достойным, с позволения сказать, креативом, давшим событию необходимую ноту, выраженную в простом понятном ритуале, стала акция «Бессмертный Полк», придуманная изначально журналистами 02-ТВ и быстро ставшая подлинно народной без вмешательства государства.

За ностальгию, неизменно возникающую на месте большой мечты прошлого, если таковая не оформилась в настоящем, в идеологическом дикорастущем букете тех лет отвечал космос, разлитый в произведениях фантастов и документальных фильмов, намекающих на мысли о том, кем бы мы могли быть сегодня, играя всё детство с луноходами и ракетами вместо Кенов и Барби, если бы в недалёком прошлом всё пошло немного не так.

Эта ностальгия запульсировала достоверностью в легко и игриво, но вдохновенно написанном тексте, в коем даже привыкший к постмодернизму, где одно и то же в зависимости от контекста можно читать совершенно по-разному, усматривал «ту самую сермягу», что отзывалась в нём самом если не репостом, то лёгким вдохом. «Нас всех готовили в космонавты».

Было бы более точным сказать: нас всех готовили в герои, но образ героя-первооткрывателя космоса был наиболее комфортным и компромиссным из всех предлагаемых советским наследием ролевых моделей. Самопожертвование без прочих жертв. Служба на благо не какой-то одной точке на земном шарике, где по гамбургскому счёту живут люди не сильно хуже или лучше, чем где-то ещё, а Всему Человечеству, рано или поздно неминуемо осознающему себя одной семьёй, одной нацией – землянами.

Космонавт должен быть сильным не для того, чтобы убить, должен быть умным не для того, чтобы обхитрить, должен быть смелым не для того, чтобы заставить бояться других. Ничего, решительно ничего не омрачало его безоговорочный героизм.

Космонавт должен быть настолько идеальным, что даже логично, что место ему такому в космосе, а не на Земле с её неизменными распрями из-за гривенника и места под солнцем. Лучшие из тех, кому нужно Солнце, отправляются к нему на встречу сами, покидая колыбель человечества, возносятся как Иисус, заповедуя: любите друг друга, берегите наш общий дом, не поубивайте друг друга, ведь мы улетаем, чтобы вернуться.

Мечта о космосе хороша всем вышеописанным, но плоха абсолютной недемократичностью (здесь снова интересная рифма, что главный проводник космической мечты современности Илон Маск не демократ, а республиканец). Нас всех готовили в космонавты, но не все оказались годны. Нас готовили в космонавты навырост. Нам подарили билеты в будущее, но шаттл не улетел и мы, потерянные, бродим по космодрому, превращённому в вещевой рынок.

Нас всех готовили в герои, а жить предстояло в мире, где тоска по героизму у простых смертных вырождалась в ролевые игры по интересам в буквальном и переносном смысле.

Можно было переоткрывать много раз открытый Эверест, доказывая что-то исключительно себе, можно было защищать воображаемый сказочный замок от воображаемых же драконов. Рисковым приедался риск ради риска, у идейных рисковать не было причин. Кисель тихих времён струился меж пряничных берегов. Кисель прекрасных тихих времён, которые Венедикт Ерофеев нашёл бы идеальными для себя, ведь там совершенно (так казалось) не было места подвигу, за исключением перевыполнения плана продаж и превозмогания потешных бурь в стаканах. Космос был всё так же далёк и недоступен. Непокой коллективного героя, эхом отразившийся от многих контркультурных бунтарских манифестов, зазвенел предчувствием некоего события, национального госпроекта «Доступный героизм».

Вопрос, поднявшийся далее, сродни загадке «что было раньше, курица или яйцо?» Народный же поколенческий запрос, нашедший живое понимание у власти (которая, что бы ни говорили, состоит из нас же, из лучших, худших или средних нас, сообразно временам) или же монументализация памяти о победе в 1945 с такой силой, будто она была не почти век назад, а вчера, сделала ощущение нереализованного героя в себе совершенно невыносимым, но проект «Доступный героизм» соткался из ноосферных токов и оформился в гору на фоне горизонта. Из скалистого панциря горы торчали гранитные пращуры, сами себя вырубающие из неё, прекрасные, сильные, в буквальном смысле огромные и в окончательном бескомпромиссном историческом излёте великие тем, что в своё время были не зря, отличаясь от любого вокруг всем вышеперечисленным.

У деда была Победа, отец пережил пиздец, а ты был внук-хуй валится из рук. Бог Войны марс не дождавшись первых колонизаторов, решил сам спуститься на Землю, где основательно не гостил настолько давно, что его начали путать с Дедом Морозом.

Проект «Доступный героизм», вырастающий из памяти о большой войне, затронувшей каждую семью, не мог быть ничем иным, как предвестием войны новой. В истории с космосом терялось слово «доступный», в истории со, скажем, строительством терялось слово «героизм», ведь строят обычно проигравшие.

Воевали же действительно чуть менее, чем все деды, и желая создать живую, имеющую настоящую историческую основу, «духовную скрепу» отечественные идеологи помимо тотально мифологически героизированной памяти скрепили поколение «Активного Гражданского Возраста» коллективным стыдом за неучастие в великих свершениях, как по причине отсутствия оных, так и по причине собственной непригодности к вершению истории. «Наши дети будут лучше, чем мы». Но так же говорили и наши родители. Мы, что, пропускаем ход?

Нас всех готовили в космонавты, то есть – в герои, то есть – в солдаты в рамках программы «Доступный Героизм».

Космос с войной роднит то, что романтические представления о том и другом сильно отличаются от реальности. И там, и там за пределами незначительного укрытия бушует смерт, неумолимая антижизнь, состоящая из избыточной твёрдости, скорости, температуры и разрывающих сил.

И там, и там цена героизма умножается на возможность не вернуться, как на абсолютный ноль, очищая подлинную цель от шелухи амбиций и горе тому, у кого амбиции и были целью. И точно так же, как не всем дано полететь в космос, с войны не всем дано вернуться.

И те, и другие на обратном пути несут на себе бремя героев, состоящее в том, что по ту сторону героизма никакого героизма-то в сущности и нет. Это именно та фраза, которая написана на обратной стороне любой медали за героизм. И любой, возвращающийся из небытия, с удовольствием положил бы её в карман Харону за возможность проплыть вверх или вниз по реке времени, минуя смутные времена, туда, где мы довольны тем, что у нас есть, настолько, что ничего больше и не надо, потому что это и есть счастье.

Фердинанд Селин в «Путешествии на край ночи» описывал интервью раненых на фронтах Первой Мировой солдат, лежащих в госпитале. Они рассказывали, как отважно сражались, и в этом было ровно столько преувеличения, сколько и правды, потому что жутко боялись там все, но выбора не было, и они бились и выжили. Их нарекли героями, а его – нет, хотя он тоже воевал там ровно за то же самое, но у них не было ног, а у него были, и стоя на них он плыл на пароходе в Африку. И этого ему было более чем достаточно.

После моего выхода из больницы мы жили с ней в гостинице.

- Ты всегда витаешь в каком-то космосе, - сказала она, - и в этом всё дело.

«Ты права» - подумал я. «Ты не права» - сказал я.

«Нас всех готовили в космонавты» - вышел я, бормоча фразу вспомнившегося текста. На рукаве у себя я нашёл её волос. Хотел смахнуть, но намотал на палец и засунул в карман. «Я на память о тебе возьму в долгий путь прядь твоих непослушных волос» - заиграл в голове Элизиум.

Мне очень захотелось вернуться к ней раз и навсегда, из космоса, который, благо, находился не так далеко – в моей голове. Я зашёл в магазин. Там должен был быть арбуз, и он там был.

Это был единственный и последний арбуз там, он был огромный и тяжёлый, даже исполинский, может быть поэтому его никто и не брал. Я еле тащил его, словно это не арбуз, а целая планета, которой мы будем править безраздельно, словно дети Таноса. Я взгромоздил его на стол.

Она попробовала поднять его и не смогла.

- Ты – мой герой, - сказала она.

В этой фразе было столько же преувеличения, сколько и правды, как обычно и бывает в любви. И этого мне было более, чем достаточно.