Буря

Чонину кажется, что он попал в какой-то параллельный мир. Ведь минуту назад он заигрывал с милым французом, строя глазки его итальянскому другу, а сейчас его тащит за руку куда-то в сторону кают безумно злой и безумно вкусно пахнущий Со Чанбин. Горькая полынь оседает в легких, на языке терпкий аромат, а внизу становится влажно настолько, что омега невольно скулит. Чонин не видит, но чувствует, как альфа от злости и ревности сжимает челюсти, как жвалки дергаются, а во взгляде его просто океан гнева. Бабочки в животе пытаются перегрызть друг другу крылья. Да, такой Со Чанбин вызывал в нем неописуемый восторг.

— Ты можешь меня уже отпустить?! И куда мы идем? Я еще не закончил знакомство, — выдыхает он, но нотки ехидства в голосе выдают его с головой. 

Чанбин не отвечает, но Чонин видит, как напряглись его плечи, а захват запястья стал еще сильнее. И вот уже через минуту альфа останавливается у двери своей каюты, рывком открывает ее и втягивает омегу внутрь. Дверь захлопывается с глухим стуком, отрезая их от звуков вечеринки на палубе, от музыки и смеха. Тишина в каюте оглушительная, нарушаемая лишь прерывистым дыханием омеги и низким, животным гулом, исходящим от альфы. Чанбин прижимает Чонина к двери, не давая и шанса вырваться. Аромат полыни стал густым, тяжелым, почти осязаемым. Он заполнил собой все пространство, вытесняя воздух.

— Твои глазки, — наконец произносит мужчина и его голос отдает опасностью и похотью. Он наклоняется так близко, что их губы почти соприкасаются. — Твои чертовы глазки, которые ты строил им… Я их выколю, если увижу на ком-то еще.

Чонин вздрагивает, но далеко не от страха. Волна сладкой и жгучей жажды прокатывается по коже, сводя в спазмах живот. Он ненавидел этот примитивный инстинкт, эту химическую реакцию на гнев своего альфы. Ненавидел и желал одновременно.

— Ты не сможешь этого сделать, — шепчет в ответ омега, едва касаясь губами чужих, дразня. — Ведь мы с тобой расстались. И я могу делать все, что пожелаю. 

Чанбин глухо рычит, вжимаясь в него еще сильнее, впиваясь пальцами в тонкую талию. Губы изогнулись в саркастичной усмешке.

— «Расстались», — повторил он, растягивая слова. — Какое трогательное, современное слово. Ты набрал его одним пальцем, лежа на моих шелковых простынях, которые я купил, потому что ты как-то сказал, что они напоминают тебе кожу? Или ты все-таки выбрал для такого исторического момента фирменный шрифт?

Он снова придвинулся, уперев предплечье в дверь у головы Чонина. Аромат полыни стал резким, режущим, дурманящим.

— Я на работе, солнышко, потому что там решают реальные вопросы. Там не ноют о цвете заката. Там ставят цифры в таблицы, от которых у людей останавливается сердце или начинается рай. И да, там тихо. Тише, чем в твоей голове после твоих же коктейлей. Там меня уважают, боятся и не строят глазки каким-то парижским шлюхам на палубе.

Чонин фыркнул, и в его глазах вспыхнули не обиженные слезы, а азартные, опасные искры. Он выгнулся, сокращая расстояние между их телами до минимума, чувствуя, как реагирует на каждое слово, на каждый выдох альфы.

— О, прости, мой повелитель темного мира, — его голос звенел ядовитой сладостью. — Я, ничтожный, осмелился потревожить покой наркобарона. Должен ли я теперь молиться на твой кейс с образцами? Или целовать ствол твоего пистолета? Может, ты хочешь, чтобы я просто сидел дома, как хорошая собачка, и ждал, пока тебя не принесут на руках твои подчиненные? Если, конечно, принесут.

И, прежде чем Чанбин успел ответить, продолжил:

— Хочешь знать, что я хотел? — он дернул его за галстук, резко притягивая к себе. — Я хотел, чтобы ты хоть раз выбрал меня. Не свой очередной «контракт», не «поставку», не перестрелку. Меня. Чтобы твоя адреналиновая зависимость была ко мне. А не к этому дерьму, которым ты торгуешь.

Чанбин зарычал, низко, по-звериному, и его руки впились в бедра Чонина, грубо прижимая его к себе. В его движениях не было ни капли нерешительности, только дикое, твердое утверждение.

— Ты и есть мое самое опасное и дорогое дерьмо. Одна твоя улыбка кому-то другому – и я готов перечеркнуть месяцы планирования, чтобы просто привезти тебе его голову в коробке. Ты выбиваешь меня из колеи. Ты форс-мажор, на который нет страховки. И я ненавижу это. Ненавижу, что из-за тебя я могу ошибиться. А в моем бизнесе ошибки пахнут не полынью, а свинцом и кровью.

Его губы обжигающе коснулись уха Чонина.

— Ты добился своего, милый. Я забыл всю свою усталость, работу и твои чертовы капризы. Единственный моя цель – это тот момент, когда я доберусь до твоей кожи под всеми этими дурацкими кружевами, которые ты надел. Для кого так вырядился? Для того француза?

— Может быть, — выдохнул Чонин, запрокидывая голову, позволяя губам альфы скользить по шее. — А что? Ревнуешь?

— Заткнись, — приказал Чанбин, но в его голосе не было приказа, а лишь едкий голод. — Просто… заткнись.

Пальцы мужчины нашли тонкий кружевной край рубашки Чонина и, без всякого предупреждения, рванули на себя. Тихо хрустнула ткань, рассыпались пуговицы, открыв бледную кожу, уже покрытую мурашками от холода и предвкушения.

— Ревную, — выдохнул альфа прямо в его открытую шею, прежде чем вонзить зубы в бледную кожу. Не кусая до крови, лишь оставляя властное обещание, отметку, которая исчезнет к утру, но в эту секунду жгла как клеймо. — Ревную к воздуху, который ты вдыхаешь без меня. К бокалу, который держит чья-то чужая рука. К твоей мысли, которая на миллисекунду отвлеклась не на меня.

— Однако, разве я тебе не надоел? Ты шарахался от меня на работе, прятался, как провинившийся щенок, — выдохнул Чонин, чувствуя, как горячий язык ласкают его сосок. — Я устал от того, что ты бегаешь от меня. 

Чанбин резко оторвался от его кожи. В его глазах вспыхнул не огонь, а холодная, отточенная сталь. Он схватил Чонина за подбородок, заставив встретиться взглядом.

— Надоел? — его голос был тихим, ровным и оттого смертельно опасным. — Каждый твой каприз, каждая искусственно созданная драма, каждая слеза из-за разлитого вина – это шум. Постоянный, изматывающий, невыносимый шум в моей голове, где должны быть только цифры и тишина. Да, я устал. Устал гадать, какая новая фантазия сегодня взбредет тебе в голову и потребует немедленного исполнения. Устал от того, что твое настроение меняется быстрее, чем курс криптовалют, за которыми я слежу. Это выматывает.

Он приблизил свое лицо так близко, что Чонин видел лишь бездонную тьму его зрачков.

— Но скучно мне не стало ни на секунду. Потому что даже в этой усталости есть свой адреналин. В ожидании, какой именно ты сегодня устроишь взрыв. И знаешь что? Я никогда не дам этому кончиться. И уж тем более – не дам этому уйти.

Его рука опустилась ниже, пальцы впились в нежную кожу внутренней поверхности бедра Чонина, обещая не ласку, а владение.

— Ты думаешь, ты можешь просто взять и уехать? С друзьями, с чемоданами, с глупой смской? — Чанбин усмехнулся, и одним движением перевернул омегу, впечатывая его в дверь и неприличным движением сдергивая штаны. Чонин тонко заскулил, а его аромат кислого мармелада разнесся по комнате вместе с смазкой, стекающей по его бедрам. — Нет уж, милый. Не со мной. Тем более не таким образом. 

И прежде, чем омега успел осознать последние слова, альфа уткнулся головкой члена в ароматно стекающий смазкой анус, и вогнал ствол на половину, вырывая из уст Чонина громкий хлюпающий стон. Тяжело дыша, мужчина замер на мгновение, давая омеге прочувствовать всю полноту вторжения, всю невозможность отступления, но через секунду вошел в него до самого основания. 

— Ты хотел, чтобы я выбрал тебя? Я выбрал. Вот так. Здесь. Сейчас. Когда в тебе нет ничего, кроме меня.

Чонин не мог ответить. Голос застрял у него в горле, превратившись в прерывистые, захлебывающиеся всхлипы. Его пальцы впились в полированную деревянную панель двери, пытаясь найти хоть какую-то опору в мире, который сузился до жгучей боли-удовольствия, разрывающей его надвое, и до всепоглощающего, дурманящего запаха полыни. 

Каюта наполнилась звуками: грубые, влажные толчки, глухое соприкосновение тел, прерывистое дыхание альфы, похожее на рычание, и беспомощные, захлебывающиеся всхлипы омеги. Чонин был раздавлен. Не только физически – тяжестью тела альфы, вжимавшего его в дверь – но и всей этой яростью, этой силой обладания, которая не просила, а брала. Каждое движение было лишено нежности, это было наказание, утверждение власти, грубое напоминание о том, кто здесь устанавливает правила.

— Скажи, чей ты? — прорычал Чанбин прямо в его раскрасневшееся ухо, не сбавляя жестокого, размашистого ритма. Его голос был хриплым от напряжения, низким, как подземное эхо. — Скажи. Громко.

Но Чонин не мог. Слова распадались в его горле на бессвязные звуки. Вместо ответа из него вырвался только длинный, сдавленный стон, когда альфа намеренно сменил угол, задевая внутри то самое чувствительное место, от которого у омеги потемнело в глазах. Ноги Чонина подкосились, но железная хватка на его бедрах не позволила ему упасть, только приподняла еще выше, открывая для еще более глубокого проникновения.

— Молчишь? — Чанбин усмехнулся, и в этой усмешке не было ничего, кроме мрачного торжества. Он притормозил, замер на секунду в самой глубине, заставляя Чонина прочувствовать каждый сантиметр, каждую пульсацию. — Ничего. Я и так знаю ответ. Ты мой. Даже когда строишь глазки кому-то на палубе. Даже когда пишешь свои глупые сообщения. Даже в своих самых дерзких мыслях о побеге. Ты всегда мой. Это уже не химия, солнышко. Это факт.

И он снова двинулся, уже не рывками, а длинными, размашистыми толчками, методичными, как приговор. Рука альфы обвила живот Чонина, прижимая его спину к своей груди, а другую руку запустила ему в волосы, оттягивая голову назад. Шея омеги выгнулась в изящной дуге, и Чанбин не смог не воспользоваться этим, прижавшись губами к пульсирующей артерии, вдыхая смешанный аромат полыни и кислого мармелада.

Чонин плакал. Тихие, бессильные слезы катились по его щекам, смешиваясь с каплями пота на лице Чанбина. Это не были слезы боли или унижения. Это было физическое переполнение, сброс невыносимого напряжения, которое копилось неделями. Каждое слово, каждый жест отчаяния и злости, все эти игры в кошки-мышки – все это находило выход здесь, в этой грубости. И в этом был ужасный, порочный парадокс.

Ритм стал хаотичным, сбивчивым. Дыхание Чанбина сорвалось, превратившись в прерывистые хрипы. Его пальцы так сильно впились в бедра Чонина, что на утро там останутся синяки.

— Чонин… — его имя на губах альфы прозвучало не как ласка, а как последнее проклятие, как признание поражения в этой бесконечной войне между ними.

Волна накрыла омегу первой. Чонин вздрогнул всем телом, его собственное напряжение взорвалось, вырвавшись наружу тихим, надрывным воплем. Он кончил, не касаясь себя, просто от этого чувства полного, абсолютного подчинения и дикой близости, размазывая семя по полированной деревянной поверхности двери.

Чанбин продолжал двигаться еще несколько мгновений, выжимая из них обоих последние остатки ощущений, пока, наконец, не замер, тяжело обрушившись всем весом на спину омеги. Тишина снова воцарилась в каюте, но теперь она была густой, насыщенной, наполненной запахом секса, пота и невысказанных слов.

Дыхание постепенно выравнивалось. Чанбин медленно, будто через силу, отпустил захват, позволив Чонину сползти по двери на слабые, дрожащие ноги. Омега тут же бы рухнул на пол, если бы альфа не подхватил его, не развернул к себе и не привлек к груди. Нежно, немного неловко.

Они стояли так, посреди разрушенной каюты, среди обрывков кружевной рубашки, прижавшись друг к другу: липкие и опустошенные. Гнев Чанбина иссяк, испарился, оставив после себя лишь тишину и принятие.

Чонин прижался лбом к его ключице, слушая, как бешено бьется под тонкой кожей то же самое сердце, что только что готово было выпрыгнуть от ярости.

— Я ненавижу тебя, — прошептал Чанбин в его волосы, и в его голосе не было ни капли злобы. Только правда, в которую он сам хотел верить.

Чонин слабо улыбнулся, чувствуя, как по щекам снова катятся слезы, но уже совсем другие.

— Знаю, — выдохнул он. — Я тоже. И это единственное, в чем мы никогда не соврем друг другу.