Бухгалтер

Больше тридцати лет служил Емельян Федосеевич сначала счетоводом в колхозе села Гладилово, потом какие-то курсы окончил, да, проще сказать, пару баранов в техникум увез, выдали ему документ, и стал он бухгалтером. Чуть прихрамывал от рождения, носил реденькие усы и всегда был одет в цветную рубашку с галстуком. Колхоз к тому времени перевели в совхоз, потому что долгов он накопил столько, что три раза все движимое и недвижимое продать, и все равно должен останется государству.

В совхозе законы построже, только директор Макар Игнатьевич, переведенный в новую должность с председательской, поначалу вел себя по старинке. Вызывает Емельяна (а его за быстрый и не шибко внятный разговор позаочь звали Бухтормой), из-за стола выходит, по новому половичку вдоль пройдется, остановится перед бухгалтером, в носочки надраенные своих сапожек глянет и спросит:

– Объясни мне, любезный, ты почто платежку, которые девчонки подготовили и я подписал, в госбанк не увез?

Емельян головой кивнет, знает, о какой платежке речь, и ответит:

– Нет у нас никаких документов на это строительство, и куда я буду относить затраты?

– В гальюн! – взревел однажды Макар Игнатьевич, в молодости служивший на флоте. – Я банк уговорил, эти материалы уже на базе отложены, а ты мне рогатки ставишь!

Емельян пустил скороговоркой:

– Я не рогатки тебе ставлю, а от тюрьмы спасаю.

– Чего ты мелешь? Я же не для себя!

Тогда бухгалтер ведет речь аккуратно:

– Макар Игнатьевич, дорогой ты мой, кончилось то время, когда мы крутили, как хотели. Конечно, для пользы хозяйства, но у нас колхоз был, на собранье руки подняли, и все убытки списали. А теперь мы в государстве, и за каждый рубль могут дать по году принудиловки.

Макар Игнатьевич был грузноват и говорил громко, а это первый признак сильного руководителя. Много лет был у руля, а сейчас тяжело стало работать, и он у районного начальства выпросил отставку, перевели в райцентр командовать коммунальным хозяйством. И Емельяну Федосеевичу тоже стало не легче, приехал новый директор, молодой, энергичный, привез с собой экономиста, лучше сказать – экономистку, молодую грудастую женщину. Предполагалось, что жена его, однако в ведомость их Емельян записал под разными фамилиями. Но уже на следующее утро конторская техничка Дуся В Три Обхвата, потому что столь обширна была в талии и иных прочих местах, доложила бухгалтеру по секрету, что в большом доме бабушки Лаверихи, куда временно поселились новые люди, спали они не в разных комнатах, как положено, а в одной и даже на одной кровати.

– Дуся, – почему-то вздохнул Емельян Федосеевич, вспомнив фигуристую экономистку, – ты про это больше никому не слова. Поняла?

– Как не понять, Емельян! – Дуся выскочила из кабинета и чуть не сбила инспектора по кадрам.

– Ивановна, кадры твои совсем распустились, не успели приехать, и уже разврат разводят.

– Дуся, ты про что?

– Директор-то наш с экономкой сегодняшнюю ночь скрыпучей кроватью Лаверихе спать не давали.

Кадровичка задернула Дусю в свою каморку и сквозь смех и слезы объяснила: они муж и жена, только жена оставила свою родную фамилию.

Дуся В Три Обхвата очень огорчилась. Полы она вымыла с раннего утра, делать было нечего, и поговорить не о чем.

Новый директор начал все по-новому. Собрал мужиков и предложил им не зарплату с колеса, а по результатам года. Хорошо сработали – прибыль, плохо – убыток, вплоть до долга совхозу. Мужики мялись. Витя Крутенький и тут не утерпел, вперед всех выскочил:

– А оно мне надо? Я на своем «Кировце» зиму и лето в работе, за осень тысячу гектаров зяби подниму – мотоцикл «Урал» в ограде, на вторую осень уже «Москвич». А в ромашку играть: любит–не любит, уродит–не уродит – это вы дураков в другом месте поищите.

Директор спорить не стал, но предложил остаться в кабинете тех, кого заинтересовала новая организация труда. Остались пятеро. Экономист развесила таблицы и два часа объясняла, как будет финансироваться звено, какие риски покрываются резервным фондом, что такое расчетные книжки на каждого работника и как выводится конечный результат. Эти пятеро согласились, директор попросил агронома отвести им более приличные участки, и уже в первый год арендное звено обошло всех по урожайности, а про зарплату и говорить нечего.

Когда Емельян Федосеевич, согласно расчетам экономиста, вывел окончательный заработок мужиков, у него голову обнесло: да сроду таких денег крестьянин не получал. Пошел к директору:

– Петр Тихонович, нас остальные механизаторы порвут на куски.

– Пусть локти кусают. Всем было предложено. Завтра поезжайте в банк, получайте деньги, и мы в обед выдадим звену всю сумму.

– На вилы поднимут, со свету сживут, – бормотал Бухторма, выходя из кабинета.

Только получилось еще круче. На другой день вызвал директора первый секретарь райкома и строго-настрого приказал впредь никаких особых звеньев не создавать и нравственный климат в коллективе не портить. Напрасно Петр Кириллович пытался объяснить, что по такой системе работает вся Прибалтика, Кубань и Ставрополье, первый твердо сказал, что пока из обкома не будет четких инструкций, самодеятельностью заниматься никто не будет. Все!

Директор плюнул на райком, на совхоз и уехал вместе с экономистом, а тут как раз райкомы начали сокращать. И освободившегося второго или третьего секретаря по имени Александр Александрович направили в Гладилово директором. Вот посмотреть – вроде сроду тяжелее ручки ничего в руках не держал, а как ухватился! Дом себе отгрохал за лето, высоким забором всю ограду обнес, во дворе ему плотники баню поставили, гараж рубленый, летнюю кухню. А за домом велел крытый сарай сделать. Когда Емельян Федосеевич увидел все накладные на материалы и наряды на бригады плотников, столяров, электриков и сварщиков, он чуть не заплакал. К директору советоваться не пошел, потому что в самый первый раз он его выслушал, совета, конечно, не дал, как и что сделать, и велел больше к нему с такими глупостями не ходить, а самому решать, куда какие расходы относить. А еще добавил:

– Емельян Федосеевич, наступили новые времена. Никто ничего не спрашивает, никто ни за что не отвечает. Мы с вами еще кредитов должны взять и кое-что прикупить.

Прикупил директор по паре «Кировцев», гусеничных «Алтайцев», по два «Беларуся», грузовичка-самосвала и зерноуборочных комбайна «Дон», и всю эту технику поставил в металлический гараж, приварив два новых внутренних замка, сам закрыл и ключи положил в карман. На вопрос механика, когда можно брать эту технику, ответил очень серьезно:

– До особого распоряжения. Это резерв главного командования.

На субботу объявили общее собрание. Приехала из района бригада во главе с начальником сельхозуправления, который долго говорил о том, как мы плохо работали, потому что не было личной заинтересованности, все о совхозе. Теперь другие времена, совхоз распускается, все работники получают земельные и имущественные паи в виде техники, животноводческих построек, скота. Коров, правда, на другой день прямо с утренней дойки погрузили в скотовозы и под бабий плач увезли на мясокомбинат.

Много дней и ночей провел Емельян за арифмометром, определяя, на какую сумму каждому работнику приходится имущественной доли. На каждого ему приносили карточку со стажем и заработной платой, он умножал и делил на немыслимые коэффициенты, в результате получалось, что, к примеру, тот же Витя Крутенький имеет долю в рублях на три «Волги», а как взять хоть тысячу на ремонт дома – Емельян ему объяснить не может. Да и права такого не имеет, потому что Сан Саныч, как кратко звали директора, собрал в один прекрасный день всех конторских и объявил, что согласно регисТрахционным документам бывший совхоз будет теперь именоваться кооперативом не то «Рассвет», не то «Закат», Емельян не запомнил, а он, то есть директор, получает статус Генерального. Про статусы многие конторские, кто пограмотней, поняли сразу, а про Генерального никто даже слова не сказал, к тому времени Генеральный сидел не только в Кремле, но и в каждой деревне. Даже, поговаривали, что Макар Игнатьевич тоже стал Генеральным, преобразовал свою контору тепла и пара в ООО «Коммунсервис», чем от души порадовал местных острословов, шутивших, что вместо обещанного коммунизма остался один сервис, и опять про тепло и пар.

Осенью мужики потянулись в контору: надо сено вывести с луга, надо дробленки для коровы и поросенка. Генеральный, а проще сказать – Генерал – чтобы его не дергали по пустякам, в это горячее время занимался поиском наиболее сговорчивых покупателей на зерно, а уезжая, наказал Емельяну Федосеевичу никому ни в чем не отказывать, все работы обсчитывать и по самым крутым ценам минусовать с имущественного пая.

– Федосеич, сколько с меня в кассу? – спрашивал человек, и бухгалтер, виновато улыбаясь, говорил, что ничего не надо, вот твой пай в рублях, с него и вычтем.

Оживились мужики, занялись хозяйством, скота стали больше держать, потому что Сан Саныч даже сено в рулонах разрешал брать с сеновала под тот самый имущественный пай.

Когда появились новые деньги, все перемешалось. Корова стала стоить как машина, а «Жигули» уже как самолет. Зарплату Генерал придерживал так, что только терпел народ, запоговаривали мужики, что надо либо выделяться из кооператива, либо бежать в город, пока там работа есть, хоть вахтой, хоть на постоянку. К Генералу пошли толпой, говорить от всех поручили Феде Винярскому, он пограмотней и совсем не выпивает, к нему не прискребёшься.

– Мы что пришли, Александр Александрович, так жить дальше невозможно. Вы коров в первый день сдали, из титек молоко бежит, а ее на колбасу.

– Колбасу молочную делают, – поддакнул Витя Крутенький, но его усекли.

– Коров сдали, женщины остались без работы. Дальше вы какие-то бумаги оформляли, стали единоличным хозяином. А ведь наши имущественные паи в этом же колхозе работают, почему мы за них ничего не получаем?

Сан Саныч как будто ждал этого вопроса:

– Ваши паи в деньгах сейчас и десятой части стоимости основных средств не составляют, так что платить особо не за что. Я вложил большие деньги в приобретение новой техники, и она сегодня работает в поле.

Федя Винярский смутился, всегда неловко человеку в глаза говорить, что он врет, тем более, когда он твой не только начальник, а почти хозяин.

– Если вы говорите о той технике, что выгнали после приватизации из гаража, так она куплена была еще при совхозе, просто вы ее с глаз долой, в расчете, что крестьяне дураки и ничего не поймут.

– Товарищи дорогие, ту технику я приобрел на кредиты, взятые в банке на собственное имя под поручительство админисТрахции района. Вот Емельян Федосеевич, он видел все бумаги, все документы, он подтвердит.

Все повернулись к бухгалтеру. Емельян побледнел, несколько раз глянул на директора, а потом утвердительно кивнул головой.

Мужики ушли ни с чем. Емельян закрыл дверь в свой кабинет и тяжело опустился на стул. Через пять минут в дверь стукнули, и вошла барышня из приемной, которую Генерал откопал где-то в районе. Она молча положила перед бухгалтером бумажку и, крутнув кормой, вышла. Емельян Федосеевич накинул очки и прочел приказ, которым его оклад увеличивался в два раза. Перед концом рабочего дня, когда Емельян собрал со стола все бумаги, неожиданно вошел Генерал. Он окинул взглядом кабинет и начал с него:

– Надо вас перевести в более приличный кабинет. Это первое. Благодарю вас за понимание, с этим быдлом только так и надо разговаривать. Учтите, я имею вас в виду при акционировании. Проведем еще одну операцию, и тогда вся собственность наша, вы получите пять процентов акций. Не беспокойтесь, с нами в доле глава района, так что проблем не будет. Да, Емельян Федосеевич, мне сегодня подсказали умные люди: инфляция бешеная, но кредиты в банках брать выгодно даже под восемьдесят процентов. Ну, вы понимаете, почему? Из растущей денежной массы мы будем платить банку фиксированную сумму, и в итоге вернем только половину. Красиво? Конечно, это не для всех.

Акционирование Генеральный готовил тщательно, привозил юристов и еще кого-то, все проверили и сказали, что можно приступать.

Собрание объявили сразу после посевной. Был теплый июньский день, воскресенье. В доме культуры гремела музыка. В просторном фойе накрыты столы, рядами стоят открытые бутылки водки, закуска не только из своей столовой, тут и рыба морская красная, и колбаса, какой в магазине никогда не бывало, даже баночное пиво. Мужики подходили, наливали, закусывали. Федя Винярский поймал за рукав Крутенького:

– Вы что, с голодного острова? Успеешь выпить и после, сперва послушай, как нас по новой обувать будут.

– Федя, ну, грех не выпить, это же все наше и нам от чистого сердца.

– Трепло ты, Витя. Пей, только похмелье будет горьким.

Пригласили в зал. Федор заметил, что у многих ребят глаза блестят, и что это за русская натура, выпить на халяву – милое дело, а того не думают, что не спроста Генерал сам бутылки открывал.

Собрание началось с выступления главы района, который нарисовал картину мощного движения вперед всего района, а Федя с усмешкой подумал, что только наш кооператив плетется в хвосте. Нет, оказывается, и у Гладилово есть радужные перспективы. И вот про них стал говорить Сан Саныч. Не отрываясь от машинописных листов, он подробно объяснил, чем будет заниматься новое акционерное общество.

– Самое главное, товарищи, что мы, наконец, обретем свободу. Успешное предпринимательство без свободы невозможно.

– Поддерживаю, Сан Саныч, сам это почувствовал, когда за ворота тюрьмы вышел. – Это Володя по кличке Тюрьма поделился впечатлениями. Зал повеселел, но ненадолго. Генеральный предоставил слово бухгалтеру кооператива Емельяну Федосеевичу. Тот подошел к трибуне, долго ногой выколупывал запихнутую кем-то подножку, встал на нее и увидел весь зал.

– Дорогие мои земляки. Я сегодняшнюю ночь не спал, все бумаги перевернул, подсчитал, что мы выплачиваем работающим только половину их заработанных денег. У нас есть ревизионная комиссия, но она ни разу не пришла ко мне с проверкой. Завтра пусть приходит, я все бумаги выложу. Вас обманывает вся контора, и я в том числе. Но Генеральный директор слова не дает сказать против. Я вчера специально позвонил сыну, он у меня грамотный, вы знаете, спросил, насколько нонешний рубль смешнее советского. Он мне сказал. Вы уже забыли, а ведь все мы пришли в кооператив со своим земельным и имущественным паем. Я говорил руководству, что стоимость имущественного пая должна индексироваться в соответствии с инфляцией. Мне заткнули рот повышением зарплаты. И новую технику, которую Генеральный будто что на свои кредиты купил, мы с вами оплачивали, так что она тоже наша. Сейчас вас будут загонять в акционеры. Не верьте никому. Надо принять решение бывшего Генерального за обман и махинации выгнать к чертям собачьим из кооператива, надо избрать нового руководителя, только не из конторских, мой совет – механизатор Федор Федорович Винярский. А теперь решайте.

Бухгалтер сел на свое место в гробовой тишине. Откуда-то с задних рядов стал нарастать шум, послышались крики:

– Пусть Генерал за скотину рассчитается.

– И «Лэнд Крузер» пусть в гараж сдаст. Раскатил губу…

– Печать у него заберите.

– Какая печать, голосуем за увольнение генерала из кооператива. – Витя Крутенький уж и тут успел: – Поднимайте руки, не бойтесь, я здесь.

Президиум только сейчас пришел в себя, но никто не хотел ввязываться, они вышли через боковую дверь и уехали.

– А теперь голосуем за Федю, то есть, за Федора Федоровича.

Федор прошел вперед, поклонился людям:

– Раз так получилось, будем работать. Мы на своей земле. А бухгалтера Емельяна Федосеевича я бы попросил остаться на работе, учет нам будет нужен надежный.

Федор вместе с женой выходил из зала последним. Он обратил внимание, что почти все бутылки остались на месте. Конечно, Витя Крутенький своего не упустил, но это почти незаметно.