Будапешт

Оскар Пиастри стоял у края паддока в Монце и смотрел, как Ландо Норрис смеется. Не просто улыбается — смеется так, что голова запрокидывается, а волосы, чуть отросшие после последней стрижки, спадают на лоб. Макс Ферстаппен стоял напротив, опираясь на барьер, и что-то рассказывал. Руки голландца были скрещены на груди, но поза не выглядела закрытой. Наоборот. Он смотрел на Ландо так, будто уже знал, чем закончится этот разговор, и ему было интересно дослушать.

Австралиец сжал пальцы вокруг стакана с водой. Пластик слегка хрустнул.

— Ты опять смотришь, — тихо сказала за спиной Ким. Менеджер команды всегда появлялась в самые неудобные моменты. — Перестань. Это ничего не значит.

— Я не смотрю, — ответил Оскар, не отводя глаз.

— Конечно. И я не вижу, как у тебя желваки ходят.

Он развернулся. Ким подняла бровь. В её взгляде не было насмешки, только привычная усталость человека, который уже слишком много раз видел, как пилоты делают себе хуже собственными руками.

— Он просто разговаривает, — сказала она. — Макс разговаривает со всеми. В том числе и с тобой.

— Это не так.

— А как «так»?

Пиастри не ответил. Потому что «так» означало слишком многое. «Так» означало, что Ферстаппен наклоняется ближе, когда Норрис говорит. Что Ландо перестаёт смотреть по сторонам и полностью сосредотачивается на собеседнике. Что между ними возникает та самая легкость, которой Оскару никогда не удавалось добиться рядом с Ландо в присутствии других.

Он отвернулся и пошёл к моторхоуму. За спиной Ким вздохнула, но не пошла следом.

Внутри было прохладно. Кондиционер тихо гудел под потолком, и от этого звука становилось почти уютно, если бы не гулкий шум шагов по пластиковому полу. Пахло свежесваренным кофе и чем-то цитрусовым кажется, кто-то из механиков пролил энергетик. Оскар прошел мимо спорящих инженеров, чьи голоса сливались в один монотонный фон, кивнул кому-то, кого не запомнил, и закрылся в своей комнате отдыха.

Комната была маленькой, но светлой. Узкая кушетка у стены, застеленная серым пледом, небольшой стол с ноутбуком, на котором мигал незакрытый график телеметрии, пара бутылок воды на полу. Окно выходило на заднюю часть паддока, где не было ни камер, ни лишних глаз. Оскар сел на край кушетки и поставил стакан на пол. Вода в нём уже нагрелась от его пальцев.

Ревность была глупой. Он это понимал. Ландо и Макс знакомы годами. Они гонялись друг с другом, ругались по радио, обнимались на подиумах, когда позволял регламент. Между ними не было ничего, кроме той странной близости, которая возникает у людей, прошедших через одни и те же адреналиновые качели. Младший знал это. Рациональная часть мозга повторяла это как мантру.

Но именно она прямо сейчас молчала. Как назло.

Он вспомнил прошлый уик-энд в Спа. Дождь, красные флаги, бесконечные совещания. Ландо сидел рядом с ним в брифинге, и его колено касалось чужого колена под столом. Это была случайность. Но Оскар тогда не отстранился. И Ландо тоже. Потом, когда все разошлись, британец остался.

— Ты в порядке? — спросил он. Голос был тихий, без обычной иронии.

Оскар кивнул. Ландо посмотрел на него еще секунду, потом положил ладонь ему на затылок, коротко сжал и ушел. Жест длился меньше двух секунд. Оскар потом всю ночь чувствовал тепло этих пальцев.

А сейчас Норрис смеялся с Максом так, будто никакой ладони на затылке никогда и не было.

Дверь открылась без стука. Ландо вошел, держа в руках два стакана с чем-то, что приятно пахло мятой.

— Ким сказала, что ты здесь прячешься, — произнес он и протянул напарнику один стакан. — Возьми. Ты выглядишь, как человек, которому нужно что-то холодное.

Оскар взял. Не потому что хотел, а потому что отказать было бы слишком очевидно.

— Я не прячусь.

— Конечно. Просто сидишь в комнате один, когда все на улице. Классическое «не прячусь».

Ландо сел напротив, на вторую кушетку. Раздвинул в своей манере ноги, откидываясь назад. В майке команды его плечи выглядели шире, чем обычно. Оскар заставил себя смотреть в стакан.

— О чем вы говорили с Максом?

Вопрос вышел резче, чем он планировал. Ландо моргнул.

— С Максом? Да так, про шины. Он сказал, что в прошлом году здесь все ошиблись с давлением, и я сказал, что в этом году мы тоже ошибемся, только красивее.

— И всё?

— Ну… еще он спросил, как я сплю после квалификации. Я сказал, что плохо. И что ему тоже не спится. Потом мы посмеялись, потому что это прозвучало жалко.

Оскар кивнул. Пальцы снова сжались вокруг стакана.

— Ты ревнуешь, — сказал Ландо. Не вопрос. Констатация. Факт.

— Нет.

— Оскар.

— Нет.

Ландо наклонился вперед. Локти уперлись в колени, взгляд стал прямым, проницательным.

— Ты смотрел на нас минут пять. Я видел тебя в отражении. И ты сейчас сидишь так, будто готов прогрызть этот стакан.

Оскар поставил стакан на пол. Слишком резко. Жидкость плеснула через край.

— Мне просто… не нравится, когда ты так смотришь на него.

— Как?

— Как будто он… — Оскар запнулся. Слова застряли где-то в горле. — Как будто он важнее.

Тишина повисла тяжелая. Где-то за стеной кто-то смеялся, а двигатели в боксах завывали на низких оборотах.

Ландо выпрямился. Выражение лица изменилось, исчезла привычная легкость.

— Он не важнее, — сказал он тихо. — Никто не важнее.

— Тогда зачем ты…

— Потому что я могу разговаривать с людьми, Оскар. Даже с Максом. Даже если тебе это не нравится.

Оскар встал. Комната внезапно показалась слишком маленькой. Он подошел к окну и посмотрел на паддок. Макса уже не было видно. Кто-то из механиков нес комплект шин. Солнце било прямо в глаза.

— Я знаю, что это глупо, — произнес он, не оборачиваясь. — Я знаю. Просто… когда ты рядом с ним, я чувствую себя лишним. Как будто все, что между нами, существует только когда никто не смотрит.

Ландо встал тоже. Подошел ближе. Оскар услышал его шаги, но не повернулся.

— Между нами есть что-то, — сказал Ландо ему в спину. — Или я неправильно понял ту ночь в Будапеште?

Оскар закрыл глаза.

Будапешт. Гостиница на берегу Дуная. Дождь за окном, который стучал по стеклу так, будто хотел пробраться внутрь. Ландо, который пришел «просто поговорить» и остался до утра.

Оскар вспомнил все до мельчайших деталей. Как они сидели на краю кровати, не решаясь коснуться друг друга. Как Ландо впервые за долгое время не шутил, не прятался за своей привычной маской. Как его пальцы дрожали, когда он наконец поднял руку и провел по щеке Оскара. Как первый поцелуй вышел неуверенным, почти робким, а потом стал глубже, жаднее, отчаяннее. Как они падали на смятые простыни, срывая друг с друга одежду. Как Ландо шептал его имя — не «Пиастри», не напарник, а просто «Оскар», и от этого звука внутри все переворачивалось. Как кожа Ландо горела под его ладонями, как дыхание сбивалось, как бедра прижимались к бедрам. Та ночь была медленной, тягучей, полной невысказанного. Они не торопились, будто знали, что это только начало. А под утро, когда дождь наконец стих, Ландо поцеловал его в плечо и прошептал: «Теперь ты мой. И я твой. Даже если мы никогда не скажем это вслух».

У Ландо при этих воспоминаниях по коже побежали мурашки. Он вспомнил, как пахли волосы Оскара шампунем из отеля и чем-то едва уловимым, что он так и не смог себе объяснить. Как его собственные пальцы оставляли следы на бледной спине. Как утренний свет очерчивал профиль Оскара, делая его похожим на кого-то совершенно другого уязвимого, настоящего. Ландо помнил, как засыпал, чувствуя на себе его взгляд.

— Ты правильно понял, — сказал Оскар.

— Тогда какого чёрта ты ревнуешь к Максу?

— Потому что он может быть с тобой на виду у всех. А я — нет.

Ландо положил ладонь ему на плечо. Развернул к себе. Оскар сопротивлялся секунду, но потом сдался.

— Слушай меня внимательно, — сказал Ландо. Голос стал жестче. — Макс — мой друг. Иногда соперник. Иногда человек, с которым можно поговорить о том, как дерьмово быть пилотом. Но он не тот, кого я целую в лифте после пресс-конференции. Он не тот, кто знает, как я выгляжу, когда просыпаюсь в три ночи после кошмара про аварию. И он точно не тот, из-за кого я сейчас стою здесь и пытаюсь объяснить очевидные вещи.

Оскар смотрел ему в глаза. Зеленые, чуть усталые, без обычного блеска.

— Ты думаешь, мне легко? — продолжил Ландо.

— Каждый раз, когда ты смотришь на меня вот так, как будто я уже выбрал кого-то другого, мне хочется взять тебя за плечи и встряхнуть. Я здесь с тобой. Даже когда это неудобно. Даже когда Ким смотрит на нас так, будто мы оба идиоты.

— Ким всегда так смотрит.

— Особенно на нас.

Оскар почти улыбнулся. Почти.

Ландо шагнул еще ближе. Теперь между ними оставалось меньше ладони.

— Ревнуй, если хочешь, — сказал он. — Но ревнуй правильно. Не к Максу. К тому, что я могу улыбнуться кому-то еще. Потому что улыбаюсь я многим. А вот это… — он провел большим пальцем по скуле Оскара, коротко, почти незаметно, — это только твоё.

Оскар поймал его запястье. Не оттолкнул. Просто удержал.

— В Будапеште ты сказал, что нам нужно быть осторожнее.

— Я и сейчас так думаю. Но осторожность не означает, что я перестану хотеть тебя. Или что начну хотеть кого-то другого.

Оскар наклонил голову. Лоб коснулся лба Ландо. Они стояли так несколько секунд, дыша одним воздухом.

— Я ненавижу, когда ты смеешься с ним, — признался Оскар шепотом.

— Знаю.

— И ненавижу, что ты прав.

— Тоже знаю.

Ландо чуть отстранился, чтобы посмотреть ему в глаза.

— В следующий раз, когда увидишь, как я с кем-то разговариваю, подойди. Встань рядом. Положи руку мне на поясницу, если очень хочется. Я не отстранюсь.

— Перед всеми?

— Перед теми, кому не все равно. Остальные пусть думают, что хотят.

Оскар закрыл глаза. Ревность не исчезла полностью. Она просто стала тише. Как шум двигателя, который перестаёшь замечать, когда привыкаешь.

— Хорошо, — Оскар выдохнул так, будто наконец позволил себе отпустить, и плечи его заметно опустились.

Ландо не сводил с него глаз, все еще не до конца уверенный, что разговор действительно подошел к концу, а не просто поставлен на паузу.

— Но если он снова коснется тебя так, как вчера, — продолжил младший, и в голосе его прорезалась та самая твердость, которую он обычно приберегал для трассы, — я уже не смогу просто стоять и смотреть.

— Тогда ты можешь ревновать сколько угодно. И я даже не буду возражать.

Ландо улыбнулся. Настоящей улыбкой — той, которая начиналась с уголков глаз.

Оскар поцеловал его. Коротко, жестко, почти зло. Ландо ответил сразу и притянул ближе за ворот майки. Где-то за дверью кто-то прошел по коридору, но они не остановились.

Когда оторвались друг от друга, оба дышали тяжелее, чем следовало.

— Вечером, — сказал Ландо. — После всех брифингов. Мой номер.

— Я знаю твой номер.

— Тогда приходи. И больше не смотри на меня и Макса так, будто мы собираемся удрать вместе в закат.

Оскар кивнул. Ландо ещё раз коснулся его щеки и вышел. Дверь закрылась мягко.

Оскар снова сел на кушетку. Стакан с мятным напитком стоял на полу, конденсат уже оставил мокрый круг. Он поднял его и сделал глоток. Холодное. Сладковатое. Немного приторное, но приятное.

За окном паддок продолжал жить своей жизнью. Где-то там Макс, наверное, уже обсуждал что-то с инженерами. Где-то Ким пыталась удержать команду в рамках расписания. А Оскар сидел в комнате и чувствовал, как ревность медленно растворяется, оставляя после себя только привычное, тяжелое, но уже не разрушающее желание быть рядом.

Он достал телефон. Написал короткое сообщение:

«Я приду. И если Макс еще раз расскажет тебе про шины, я расскажу ему про Будапешт».

Ответ пришёл через двадцать секунд.

«Не вздумай. Но я всё равно жду».

Оскар улыбнулся. В этот раз по-настоящему.

Вечером, когда последние журналисты ушли, а механики уже разбирали оборудование, он поднялся на нужный этаж в отеле. Коридор был пустой, только приглушенный свет бра на стенах отбрасывал мягкие тени. Он постучал два раза. Дверь открылась сразу.

Ландо стоял в домашней футболке, волосы еще влажные после душа. Без улыбки для камер. Без шуток. Просто смотрел.

Оскар переступил порог. Дверь закрылась за ним.

— Все еще ревнуешь? — спросил Ландо тихо.

— Немного.

— Хорошо. Значит, я все еще важен.

Оскар прижал его к стене еще до того, как тот успел договорить. Поцелуй получился голодным, почти отчаянным. Ландо ответил с такой же силой, вцепился пальцами в плечи, потом в волосы.

Они двигались в сторону кровати, спотыкаясь о собственные ноги, не отрываясь друг от друга.

Когда футболки полетели на пол, Оскар на секунду остановился. Посмотрел на Ландо,  на ключицы, на след от ремня безопасности, который еще не сошел полностью, на то, как поднимается и опускается грудь.

— Ты мой, — сказал он. Не вопрос. Утверждение.

Ландо кивнул.

— Твой. Даже когда смеюсь с Максом. Особенно тогда.

Оскар наклонился и поцеловал его снова медленнее, глубже. Руки скользнули вниз, под резинку шорт. Ландо выдохнул ему в рот что-то похожее на его имя.

Ночь была долгой. Они почти не разговаривали, только иногда срывались на шепот, когда становилось слишком хорошо или слишком близко. Оскар оставлял следы на шее Ландо ниже линии воротника. Ландо впивался ногтями ему в спину. Между ними не осталось воздуха, не осталось места для чужих имен.

Под утро Оскар лежал на спине, а Ландо — головой у него на груди. Пальцы лениво водили круги по коже.

— В следующий раз, — пробормотал Ландо, уже почти засыпая, — когда увидишь меня с Максом… просто вспомни, как я сейчас выгляжу.

Оскар поцеловал его в макушку.

— Я и так помню.

— Тогда ревнуй меньше.

— Не могу обещать.

Ландо тихо рассмеялся. Звук вибрацией прошел по груди Оскара.

— Тогда хотя бы целуй сильнее, если нет сил сдерживать эмоции.

— Это я могу.

Они замолчали. За окном медленно светлело небо над Монцей. Где-то далеко уже начинался новый день с его пресс-конференциями, камерами и необходимостью притворяться, что между двумя пилотами одной команды нет ничего, кроме профессиональной вежливости.

Но здесь, в этой комнате, ревность Оскара лежала где-то на полу вместе со сброшенной одеждой. Не исчезла полностью. Просто стала частью чего-то большего того, что не требовало доказательств перед всем миром.

Ландо уже спал. Оскар еще некоторое время смотрел в потолок, слушая его дыхание, и думал, что, возможно, это и есть самое близкое к спокойствию, которое ему сейчас доступно.

А потом закрыл глаза и позволил себе тоже заснуть.