«Будь достоин»

𝙒𝙚𝙡𝙡𝙨

Тишина в гостиной Слизерина всегда была особенной густой, вязкой, как воды Чёрного озера за стрельчатыми окнами. Она не успокаивала, а давила на плечи, заставляя ёжиться даже у камина. Ты сидела в углу, поджав ноги, и смотрела, как в зелёном пламени пляшут тени. Учебник по Трансфигурации давно перестал иметь значение, строчки расплывались перед глазами. В такой час здесь почти никого не бывало — только ты и он.

Теодор Нотт всегда приходил после отбоя. Молчаливый, бледный, с неизменным томиком какого-нибудь древнего автора в руках. Он садился в кресло напротив, даже не глядя в твою сторону, и раскрывал книгу. Но ты знала. Он замечает каждое твоё движение. Слышит каждый вздох.

В Хогвартсе он держался особняком. Драко Малфой, Блейз Забини, Пэнси Паркинсон — все они были его компанией, но не друзьями. Теодор умел быть частью круга, оставаясь при этом совершенно чужим. Он смеялся шуткам Малфоя, но глаза его оставались холодны. Он кивал в такт рассуждениям Блейза о чистоте крови, но в этом кивке не было убеждённости. Он позволял Пэнси хватать себя под локоть на людях, но никогда не отвечал ей взаимностью. Холодный, отстранённый, закрытый — таким его знали все.

Его отец, Теодор Нотт-старший, был Пожирателем Смерти. Об этом шептались в коридорах ещё с первого курса, и шепотки становились громче с каждым годом, особенно после возвращения Тёмного Лорда. На Тео смотрели кто со страхом, кто с презрением, но почти никто с пониманием. Даже когда после битвы в Отделе Тайн его отца арестовали и бросили в Азкабан, слизеринцы выражали соболезнования сдержанно, словно боялись запачкаться. Ты помнила тот день: он сидел за столом в Большом зале, прямой как струна, не притронувшись к еде. Никто не подошёл. Он и не ждал.

Ты не знала, когда именно начала замечать его иначе. Может, когда он единственный не рассмеялся над чьей-то жестокой шуткой. Может, когда ты случайно увидела его одного у Чёрного озера — он сидел на камне, смотрел на тёмную воду. Он никогда не говорил о матери. Никто не знал, что с ней случилось, но ты слышала, как однажды Малфой, в приступе обычной своей бестактности, спросил: «Нотт, а твоя мать вообще жива?» и как Теодор медленно повернул голову, как потемнели его и без того тёмные глаза, как он тихо, почти шёпотом, ответил: «Она умерла, когда мне было пять» И больше — ни слова. Малфой тогда отступил, даже не извинившись. 

В тот вечер всё началось с пустяка. Ты уронила учебник. Тяжёлый том глухо стукнулся о каменный пол, эхо заметалось между колоннами подземелья. Теодор оторвал взгляд от страниц и посмотрел на тебя впервые за вечер — прямо, без обычного своего скользящего равнодушия.

— Не спится? — его голос звучал глухо, с лёгкой хрипотцой, будто он не говорил несколько часов.

— Как видишь — ты пожала плечами, чувствуя странную неловкость.

Он не ответил. Просто закрыл книгу, отложил её на подлокотник и подошёл. Уселся на пол рядом с твоим креслом — так близко, что ты могла различить тонкий запах старого пергамента и чего-то ещё, напоминавшего хвою. Он не спрашивал разрешения. Теодор Нотт вообще редко спрашивал — он или делал, или не делал, без промежуточных звеньев. И сейчас он просто сел, вытянул длинные ноги к огню и запрокинул голову, глядя в потолок, расписанный серебристыми змеями.

— Я помню, как отец учил меня летать на метле — сказал он вдруг, и ты вздрогнула. Теодор никогда не говорил о себе. Никогда. — Мне было пять. Он был нетерпелив, кричал, если я делал что-то не так. А потом мама вышла на порог и сказала: «Теодор, он же ещё ребёнок». И он замолчал. Только при ней он замолкал.

Ты не знала, что сказать. Ком подступил к горлу, потому что в его тоне не было ни жалобы, ни просьбы о сочувствии — только сухая констатация факта, как в отчёте. И от этого становилось только больнее.

— А потом она умерла — продолжил он всё так же ровно — И он больше никогда не замолкал.

Тишина повисла между вами, тяжёлая и плотная. Огонь потрескивал в камине, за окном проплыла тень гигантского кальмара. Ты протянула руку и сама не зная зачем, коснулась его плеча. Он не отстранился. Наоборот — чуть качнулся в твою сторону, едва уловимо, будто позволяя этому прикосновению случиться.

Вы просидели так до самого рассвета. Он больше не говорил, ты тоже. Но что-то изменилось в ту ночь — невидимая нить протянулась между вами, тонкая, как паутина, но прочная.

Следующие несколько недель ты ловила себя на том, что постоянно ищешь его глазами. В Большом зале, в коридорах, на трибунах во время квиддича. Он не играл, но всегда сидел с краю, в тени, наблюдая за игрой с выражением вежливой скуки. На лекциях Снейпа он сидел позади тебя — ты спиной чувствовала его взгляд, но оборачиваться не решалась. Малфой что-то шептал ему, кажется, очередную гадость о Поттере, но Теодор отвечал односложно, без интереса.

Ты помнила один случай на четвёртом курсе, после того как Поттера выбрали участником Турнира Трёх Волшебников весь Слизерин, да и не только потешался — значок «Поттер — вонючка» мелькал повсюду. Даже Блейз, обычно сдержанный, носил его. Теодор — нет. Когда Пэнси попыталась приколоть значок к его мантии, он снял её руку так спокойно и твёрдо, что она даже не нашла что ответить «Я не наряжаюсь в дешёвые побрякушки» — сказал он тогда, и в голосе его скользнуло что-то, похожее на презрение. Не к Поттеру — ко всем им, кто с таким удовольствием надевал эти значки, словно война была игрой.

Вы никогда не говорили о том, что происходило между вами. Это было слишком зыбким, чтобы облекать в слова. Однажды в библиотеке, куда ты зашла за книгой по Зельеварению, он вдруг возник из-за стеллажа и встал рядом — слишком близко, чтобы это можно было счесть случайностью. Сердце пропустило удар.

— Ты пахнешь мятой — сказал он тихо, почти беззвучно, и в его голосе не было ни насмешки, ни флирта. Просто наблюдение. Ещё одна сухая констатация факта. Но от того, как он это произнёс, у тебя перехватило дыхание.

— Тео...

Он чуть склонил голову набок, ожидая продолжения. Ты молчала. Он кивнул каким-то своим мыслям и ушёл, оставив тебя стоять между полок с пылающими щеками.

В другой раз вы столкнулись на Астрономической башне. Ты пришла туда, чтобы побыть одной, и застала его — он стоял у парапета, глядя вниз, на залитые лунным светом газоны. Ветер трепал его тёмные волосы. Он не обернулся, но ты знала: он знает, что ты здесь.

— Мой отец писал мне — произнёс он, не поворачивая головы. Голос звучал так же глухо, как тогда, у камина — Из Азкабана. Представляешь? Им разрешают одно письмо в месяц. И знаешь, что он написал?

Ты покачала головой, хотя он не видел.

— «Будь достоин». Два слова. Ни «как ты», ни «я скучаю». «Будь достоин»

Он развернулся. Лицо его в лунном свете казалось вырезанным из мрамора — ни одной лишней эмоции, только в уголках губ затаилась горечь.

— Я не знаю, чего он ждёт от меня. Какого достоинства. Верности Тёмному Лорду, которого я никогда не выбирал? Или просто... молчания?

Он шагнул к тебе — один шаг, потом второй. Теперь вы стояли совсем близко, разделённые лишь полосой лунного света.

— Я устал молчать — сказал он почти шёпотом — Но говорить не умею. Меня никто не научил.

Ты не помнила, кто сделал первое движение. Может, ты подалась вперёд, может, он — но в следующую секунду его ладони легли на твои плечи, осторожно, почти невесомо. Он смотрел на тебя так, будто видел впервые — и в то же время знал всегда. Его пальцы чуть сжались, и ты почувствовала, как он дрожит. Теодор Нотт, вечно спокойный, холодный, собранный Теодор Нотт, дрожал, как натянутая струна.

— Можно? — спросил он.

Ты кивнула.

Он не поцеловал тебя. Вместо этого он медленно, невероятно осторожно прижался лбом к твоему лбу и закрыл глаза. Его дыхание было тёплым и частым, ресницы подрагивали. Это было интимнее любого поцелуя — этот безмолвный контакт, это доверие, которое он дарил тебе, не умея говорить о нём.

— Я боюсь однажды стать им — прошептал он, и ты поняла, о ком речь — Боюсь, что это у меня в крови. Что рано или поздно я тоже... Ты не знаешь, что он делал. Я видел. Я был ребёнком, но я помню.

— Ты не станешь — сказала ты твёрдо, хотя горло сжимало спазмом — Потому что ты боишься этого. Тот, кто действительно мог бы стать, не боится.

Он выдохнул. Долгий, прерывистый выдох, в котором были годы напряжения. Его руки скользнули с твоих плеч на спину, обхватили бережно, но крепко. Он прижал тебя к себе, уткнулся лицом в твои волосы, и ты почувствовала, как его плечи вздрагивают — беззвучно, без единого стона. Теодор Нотт не умел плакать громко. Его горе было таким же тихим, как и всё остальное.

Вы стояли так долго. Луна передвинулась, звёзды изменили положение, ветер стих. А потом он отстранился — медленно, будто через силу. Его глаза были сухими, но покрасневшими.

— Завтра могут нагрянуть егеря — сказал он обычным своим ровным тоном, словно ничего не произошло — Кэрроу говорят, проверки усилят. Никому не доверяй.

— Тебе можно?

Он помолчал. Потом уголок его губ дрогнул в подобии улыбки.

— Мне можно.

Больше он ничего не сказал. Просто взял твою руку, переплёл свои пальцы с твоими длинные, тонкие, холодные пальцы  и повёл тебя вниз по лестнице, назад в подземелья, где пахло сыростью и где ждала пустая гостиная. Вы сидели на диване, и он читал тебе вслух из своей книги — какой-то старый трактат о магической философии, скучнейшая вещь, но его голос убаюкивал, и ты не заметила, как уснула, привалившись к его плечу.

Проснулась ты уже в своей постели. Кто-то, ты знала кто перенёс тебя, накрыл одеялом и оставил на тумбочке сложенный пергамент. Всего одно слово: «Спасибо». Без подписи, но аккуратным, каллиграфическим почерком, который ты узнала бы из тысячи.

За завтраком он сидел как обычно — на своём месте, среди слизеринцев. Малфой что-то рассказывал, оживлённо жестикулируя. Теодор слушал, кивал, но когда ты вошла в Большой зал, его глаза на секунду встретились с твоими. И в них было что-то, чего не видел больше никто. То, что принадлежало только вам двоим.

Никто ничего не заметил. И он, и ты умели хранить секреты — Слизерин учил этому с первого дня. Но с того дня всё изменилось. Вы не встречались тайком, не писали записок, не давали клятв. Но каждый раз, когда он проходил мимо, его рука на мгновение касалась твоей — случайно, невесомо. Каждый раз, когда вы оказывались в одной комнате, воздух становился плотнее. И ты знала: что бы ни случилось дальше, война ли, Тёмный Лорд ли, его отец или твой страх — он больше не один. И ты тоже.

А в коридорах Хогвартса всё так же шептались о Нотте. Что он — сын Пожирателя. Что он — тёмная лошадка. Что от такого можно ждать чего угодно. Но ты знала правду. Он был просто мальчиком, которого никто не научил говорить о любви. Мальчиком, который вместо слов выбрал прикосновения. И этого было достаточно.