Будь честен со мной

Даблхитклифы NC-17!

Ночной город проносился мимо смазанными полосами уличных фонарей. Я сидел на пассажирском сидении подперев щеку рукой и смотрел в окно. Локоть то и дело соскальзывал с подоконного бруса дверцы, но я настойчиво возвращал его обратно и так же настойчиво не поворачивал голову в его сторону с самого начала поездки. С того момента как он забрал меня от Скэриэла прошло уже десять минут, и если сразу я возмущался и рьяно цеплялся за своего друга, будто за спасительный круг, то теперь в салоне стояла безмолвная, удушающая, напряженная тишина, наполненная моим недовольством и обидой.

Мне что, пять лет? Сколько ещё он собирается меня опекать? Да и к тому же...Мы совсем ничего неприличного со Скэриэлом не делали. Просто...парочка поцелуев.

Парочка жарких, долгих, сбивающих дыхание поцелуев, когда я прижимался к нему ближе, сжимая ткань его футболки на груди, не позволяя отстраниться ни на секунду, и тянулся сам за новыми, вышёптывая или почти выстанывая его имя, пока он подхватывал его своими губами и проскальзывал языком в мой рот, подрагивая от такого же волнения и возбуждения. Он волновался, ничуть не меньше меня самого, но я чувствовал, как ему это нравится и хотел, чтобы он был уверен в том, что я не оттолкну его, что я тоже до безумия этого хочу. Хочу прикосновений, хочу поцелуев, хочу чувствовать чужие руки на себе. Да и к тому, же, я был первый, кто это начал. Я первый поцеловал его, я первый показал ему, что можно, что я буду совершенно не против...

А теперь я ехал с опухшими от поцелуев, алыми губами и дулся на своего брата, который посчитал, что я недостаточно взрослый и меня нужно опекать до самой старости, и не дай бог какой-то Скэриэл Лоу решит воспользоваться моим пьяным состоянием, — на секундочку, это была всего одна бутылка шампанского на нас двоих !!! — и трахнет меня у себя дома в свой день рождения. Может это Скэриэл тот, кого нужно было спасать в этот день от меня, Гедеон так не думал?! Может быть это я тот, кто развратил бы его сегодня и развёл бы на всякие непотребства...

Я уже достаточно взрослый, чтобы сам решать, когда и с кем мне трахаться!

Тишина салона прервалась одним единственным режущим слух щелчком, после того как я отстегнул ремень безопасности, а дальше ощутил его почти уничижительный взгляд на себе.

— Что ты делаешь, Готье? — впервые Гедеон сказал мне что-то после того, как приехал, и тон его, как ожидалось, был сродни металлу ни один век хранившемуся под глыбой арктических льдов и оттого настолько холодному, но острому, что оставляет после себя ледяной ожог.

Я стиснул зубы, нахмурив брови, и проигнорировал его вопрос, окончательно снимая ремень и убирая ленту подальше. Гедеон сбавил скорость и окликнул меня ещё раз:

— Готье.

— Останови машину, иначе я выйду прямо на ходу.

Сейчас, казалось, что я смог бы даже это. Мне было не страшно. Не страшно попасть под колёса другого автомобиля, не страшно исцарапать себе все колени об асфальт, не страшен был и его этот строгий тон. Сейчас уже нет. Я был очень недоволен, и это недовольство начало вырываться изнутри бурным потоком, пусть и с небольшим опозданием. Мне было всё равно, какую сцену я устраивал, потому что Гедеон-то меня в этом уже успел переиграть.

Я почувствовал на себе этот убийственный взгляд, даже не глядя в его сторону. Ощутил, как он пытался пробить в моём затылке дыру, лишь бы я не рыпался, но всё равно остановил машину на обочине дороги, съехав с трассы ведущей к Академии.

Я попытался открыть дверь, но он их заблокировал, поэтому я впервые за всё это время повернулся в его сторону, и посмотрел прямо в эти серо-голубые глаза, выдавая тоном, каким никогда до этого не смел с ним разговаривать:

— Ты считаешь это нормальным?

Недовольство бурлило таким бурным потоком, подогревая кровь в жилах, что мне казалось, ещё немого и я просто выдерну дверную ручку, вылезу отсюда через окно, или сделаю ещё что-то безрассудное и немыслимое.

Он смотрел на меня молча ожидая продолжения тирады, в прочем, я на этом и не остановился.

— Опекать меня как какого-то маленького неразумного мальчишку. Мне не пять лет, Гедеон. Я не Габриэлла. И ты не должен лезть в мою личную жизнь и устраивать чёрт знает что!

— Я не позволю ему касаться тебя.

— Тебя только это волнует?! Скэриэл? Потому что он полукровка? Чего ты боишься?! Что он заразит меня чем-то? Что я забеременею до свадьбы один раз переспав с ним?

Я не успел даже разразиться истерическим смехом, Гедеон схватил меня за ворот и дернул на себя, почти рыча мне в лицо сквозь зубы, отчеканивая свой ответ по буквам, как будто я с первого раза не понял:

— Я. Не. Позволю. Ему. Касаться. Тебя. Никогда.

В его ледяных глазах сейчас я увидел раскат молний, что-то настолько ужасное, тёмное и недоброе, что я невольно затаил дыхание, ощущая, как от кончиков пальцев по конечностям и позвонкам проходятся мурашки. От затылка до крестца. Странно будоражащее ощущение. Скэриэл иногда смотрел на меня так. Я не мог понять, что конкретно чувствовал от этого взгляда, но сейчас осознавал, что это не просто какая-то ревность, — это похожее на одержимость, желание обладать... Как будто Гедеон считал меня своей собственностью и не собирался делиться с другими.

Идея запереть меня в высокой башне подальше от чужих глаз была общей для них двоих, но в этот самый момент я увидел в нём то драконье собственничество, о которое можно было бы обжечься и сгореть, даже если обжигал он лишь своим холодом.

Что-то во мне отзывалось на всё это безумие складным волнением. Злость и недовольство смешивалось с чем-то доселе неведанным и, похожим на предвкушение. Я сглотнул слюну, ощущая, как дернулся от этого кадык, и приоткрытые губы выпалили совсем тихую догадку:

— Ты хочешь меня.

Брови Гедеона вздёрнулись вверх, взгляд беспорядочно прошёлся по моему лицу, а затем он нахмурился, отстраняясь и, отпустив ворот моей футболки, выпрямился.

— Сколько ты выпил, чтобы нести такой откровенный бред? — он произнёс это с таким безразличием и насмешкой, словно я сделал самое глупое предположение в своей недолгой жизни. Предположение настолько абсурдное, что его довольно яркая и показательная реакция заставила меня стушеваться и пожалеть о сказанном моментально.

Если из твоего рта не вылетает ничего вразумительного, то нечего открывать его вообще, — вот что говорил его взгляд, и, признать, это разозлило меня ещё больше всей ситуации в целом.

Но в то же время я не мог отступить так просто... Не мог сложить руки на груди, отвернуться обратно к окну и вновь замолчать до конца поездки, игнорируя все его дальнейшие попытки поговорить, — в прочем, не думаю, что он бы стал со мной разговаривать.

 Мне хотелось расколоть его до конца, увидеть это безумие, затонувшее в арктических льдах его глаз во всей красе. Может, я действительно глупый пьяный юноша, но его ревность и весь этот показательный спектакль за последние полгода стали уж слишком странными, чтобы не брать это во внимание и молча терпеть подобное отношение к себе без каких-либо возражений.

Хотелось ответить что-то колкое, обидное, чтоб не только я чувствовал себя настолько паршиво. В этот момент я пожалел, что мы со Скэриэлом выпили только одну бутылку шампанского на двоих, и пусть она в действительности помогла расслабиться как следует, сейчас, несмотря на всю мою нелюбовь к алкоголю, мне хотелось ещё. Ещё чего-нибудь покрепче, чтобы потом оправдывать свои действия лишь состоянием сильного опьянения.

А может я уже пьян, просто не осознал этого…

Пьян настолько чтобы… Осмелеть и перелезть на колени своего брата, чуть не задев рычаг коробки передач, и поцеловать его, даже не задумываясь о последствиях.

Господи, боже мой, я действительно сделал это… Я поцеловал его после того, как целовался со своим другом. Поцеловал Гедеона, надавливая ладонями на его грудь так, будто он мог бы сейчас скинуть меня с кресла и сбежать.

Недовольное, даже возмущенное мычание в поцелуй и его попытки что-то сказать, цепляясь за мои плечи, нисколько меня не останавливали. Я лез к нему как наглый голодный кот за куском курицы в тарелку хозяина, приоткрывая его губы своими, скользя по его суховатым губам языком, безуспешно пытаясь проникнуть внутрь.

В итоге он укусил меня за язык, и сжал в охапку мои волосы на затылке — я даже не понял, когда его ладонь с моего плеча переместилась на голову, — дергая за них, заставляя отстраниться.

Дернул он сильно, так сильно, что я не смог сдержать болезненного стона, пока голова рефлекторно откинулась назад.

Сердце после моей безумной выходки билось в груди настолько сильно, что мне казалось, оно вот-вот пробьёт грудную клетку и вырвется наружу, но вместе с этим мне стало необъяснимо жарко и почему-то так хорошо от адреналина и тягучего возбуждения, стремительно разливающегося по венам, что я понял, что совсем бы не хотел заканчивать это сейчас.

— Что ты делаешь, Готье?! — зашипел он сквозь зубы, выглядя не то безумно злым, как фурия, вот-вот выпустит тёмную материю и раздробит мне кости прямо на месте, не то испуганным, как дикий хищный зверь, которого застали врасплох и загнали в клетку.

Глупая, но довольная улыбка расплылась на моих влажных губах, после того как я облизал их, скосив на него взгляд, пытаясь наклонить голову, удерживаемую не в самом удобном положении, чуть в бок, дабы лучше рассмотреть в этом полумраке его усыпанные веснушками слегка побагровевшие щеки.

— А что я делаю? — не так невинно, как хотелось, переспросил я в очевидной провокации. Правильнее было бы стушеваться, извиниться и сбежать от всего этого на край света, выбравшись из машины любым из возможных способов, — и желательно живым, насчёт целым и невредимым я уже не уверен, — но, чёрт, я половину своей жизни бежал от проблем, жил в страхе к своему брату и боялся не так слова сказать, может пора бы уже что-нибудь менять?

Под ладонью я ясно ощутил и то, как отчеканивает стаккато его собственное сердце — резко, быстро, выдавая всё его волнение, прикрытое недовольством и негодованием.

Гедеон замешкался, а я продолжил:

— Я делаю с тобой то, чем ты не желал, чтобы я занимался со Скэриэлом, — он вздёрнул бровь, — разве не поэтому ты приехал меня забирать?

Ладонь скользнула по его груди чуть выше, пальцы зацепились за ворот рубашки, сжимаясь сильнее, и я сам дернул его на себя заставляя оторваться от кресла и, сокращая между нами созданное им, но такое нежеланное расстояние, ощущая как наши тела вот-вот соприкоснутся друг с другом в районе солнечного сплетения.

Хватка в моих волосах окрепла, как и повисшее в воздухе напряжение, я чувствовал это очень хорошо. Если бы он дернул ещё, я бы вполне мог удариться лопатками о руль, задев клаксон. Молчал, пытаясь придумать как обозвать меня безумцем по-новому, а может, как вырубить так, чтобы я не пострадал и больше не создавал проблем… Но я, пользуясь этим, продолжил:

— Ты так усердно не хочешь допустить, чтобы он касался меня, потому что сам хочешь этого?

— Это глупости, Готье, — попытался отрезать он, — ты мой брат. И мой принц. И это мой долг защищать тебя.

— И это твоя защита? Забрать меня домой после весёлого вечера?

— Готье.

Меня начинал раздражать этот фарс. Я не хотел глупых бессмысленных разговоров, не хотел очередных ссор, не хотел слышать то, что он пытается уберечь меня от чего-то ужасного, от Лоу, от себя самого, от меня и моей подростковой глупости и инфантильности. Я хотел совершать ошибки, как любой другой подросток, веселиться, расслабляться, а не нести груз ответственности на своих плечах. А ещё я хотел понять, почему поцелуй с ним даже будучи односторонним, вскружил мне голову ничуть не хуже поцелуев со Скэриэлом.

— Гедеон, —я завёл вторую руку назад сжимая его мягкие волнистые волосы на затылке, пусть и не сильно, но вполне ощутимо, и настойчиво надавил, — Пожалуйста… хоть раз в жизни, будь честен со мной.

Мне удалось наклонить голову обратно, и наши носы чуть ли не коснулись друг друга.

Взгляды встретились, я смотрел в его обрамленные светлыми длинными ресницами глаза, в которых смутно виднелось моё в какой-то мере отчаянное отражение, переводя взгляд с одного на второй в попытках уцепить там ту искренность и откровенность, которую он так усердно прятал ото всех за толстой стеной недоступности и отрешённости. Я так хотел разрушить эту стену, а если и не разрушить, то хотя бы найти в ней тайный, скрытый от любопытных глаз проход.

Ну же, Гедеон, я так отчаянно стучусь, впусти меня, хватит бежать.

Моя уверенность в том, что я делаю была такой шаткой, словно хлипкий плот, обдуваемый ветрами в открытом море, который пытается найти на горизонте хоть какой-то намёк на сушу, и при этом старается добраться туда в целости и сохранности, надеясь лишь на то, что это не мираж, и шторм не настигнет его врасплох, обрушивая шаткую мачту и разрывая паруса.

Я не знал, о чём он думал, но видел, как он борется сам с собой пытаясь прейти хоть к какому-то консенсусу. Этот мыслительный поток сомнений и желаний был ощутим почти физически. Казнить или помиловать? Казалось, там было что-то из этого разряда.

Я придвинулся ближе, тыкаясь носом в его, шепча его имя, в попытке выдернуть из пелены этих размышлений, и в этот момент он опять дернул меня за волосы к себе, прерывая эту мучительную пытку из ожиданий резким, глубоким поцелуем.

В этот раз я простонал в его губы уже от удовольствия, обрушившегося как снег на голову. Дыхание участилось за считанные секунды, а я зарылся в его волосы двумя руками и надавил грудью на его толкая и вжимая обратно в сиденье в попытках придвинуться ближе. Так близко, как только можно.

В этот раз поцелуи были ещё приятнее, ещё крышесноснее… В голове взрывались фейерверки, я тянулся за ним такой голодный, но ощущал эту сумасшедшую силу, напор и настойчивость, которую он прятал от меня за этим безразличием, сорвавшись как самый настоящий хищник, добравшийся до своей добычи.

Наши языки переплетались снова и снова, губы сминали друг друга вовсе не мягко, но так чувственно, казалось, что он нуждался в этом ещё больше меня самого. Слюна потекла по подбородку от этих жадных звериных попыток съесть друг друга, и с каждым новым поцелуем я чувствовал, как тело нагревается до температуры солнца, если не больше.

Жар расходился по каждой частичке кожи, опаляя живот, бёдра, становилось до тянущей боли тесно в штанах. Я совсем неожиданно для самого себя стал потираться задом о его пах, пока пальцы в волосах приводили его укладку в полный беспорядок, то сжимая, то отпуская, то массируя, то оттягивая назад.

Трение повторялось снова и снова, я стал ёрзать на его бедрах вполне осознанно, ощущая очевидно объяснимую твердость его собственных брюк.

Сдавленное хриплое «Гедеон..» то ли просящее, то ли настойчиво приказывающее, сорвалось с губ вместе с очередным стоном, и его слишком шумное дыхание в ответ, зажмуренные глаза, и ладони, теперь крепко стискивающие мою талию сильной хваткой, стали прямым сигналом к тому, что он явно возбужден ничуть не меньше меня самого.

Никогда ещё в своей жизни я не чувствовал настолько сильного желания… Тело буквально дрожало в его руках, мне хотелось большего. Окна в салоне начали запотевать от слишком разгоряченного дыхания, и это было лишь начало.

Я попытался опуститься ниже, коснуться влажными губами его шеи, оставить смазанные поцелуи, очерчивая жилку, я так сильно хотел чувствовать его пульс, учащенный из-за меня, хотел оставить на нём часть себя, но он не позволил мне многого, — оторвал от своей шеи в тот самый момент, когда я прикусил зубами его кожу в попытках оставить алую метку где-то под ухом, маленькую, но довольно яркую.

— Никаких следов, — отрезал он, и прежде, чем я успел возразить или обидеться, он вновь накрыл мои губы своими, смелея с каждой последующей секундой.

 Пальцы опустились на ворот его рубашки, и я расстегнул первую пуговицу. Тогда он опустил руку на мою кисть и сжал запястье, отстраняясь.

— Нельзя? — расстроенно спросил я, и он, видимо сжалившись надо мной, отпустил мою кисть, позволив мне продолжить начатое.

Пуговица за пуговицей я расстёгивал его рубашку, мечтая коснуться его оголённой кожи ладонями. Его пальцы же, огладив бока, спустились вниз, пробираясь под мою футболку, и я промычал прямо в поцелуй содрогаясь от этих ощущений холодных рук на моём теле.

Мне так это нравилось… Хотелось, чтобы Гедеон трогал ещё, больше, везде и сразу. Его тонкие длинные пальцы очертили линию поясницы, поднялись вверх по позвоночнику, вызывая вслед за собой волну призрачных мурашек, задрали ткань, и я послушно отстранился, позволяя ему избавить меня от этой вещицы.

Одежда ощущалась сейчас такой ненужной, такой мешающей… Она, казалось, отделяла нас от полного откровения друг с другом.

Он откинул футболку на соседнее сидение, поднимая взгляд на мои явно взъерошенные сейчас волосы, и на секунду я заметил на его губах тонкий намёк на улыбку, мимолётную, но совсем очаровательную. Мне хотелось вцепиться в неё зубами, запечатлеть её не только на фотографии, но и прочувствовать самостоятельно.

Гедеон смотрел на моё тело так, будто видел впервые, впервые так близко и с возможностью дотронуться до всего меня. Впервые не для того, чтобы найти ссадины, оставленные Кливом после бойни, или кем-то ещё, впервые не прикрываясь всяческими оправданиями, а с откровенным интересом и желанием. Тогда, время, казалось, остановилось для нас двоих.

Мои пальцы замерли на последней пуговице, чуть медленнее обычного расстёгивая её, и я распахнул рубашку, так же жадно впиваясь взглядом в его тело, скользя ладонями по его торсу.

Бледная кожа живота, легкий рельеф, маленькая родинка на ребре с левой стороны, грудь с острыми розоватыми сосками. Я потянулся к ним, сначала слегка касаясь бусин подушечками указательных, а затем обхватывая пальцами и сжимая, намереваясь прокрутить. Казалось, соски от моих прикосновений набухли ещё больше, и впервые за все время я услышал его стон, — не слабое мычание в мои губы, не шумные вздохи, а самый настоящий стон не громкий, но отдающий такой сладкой истомой, что, признать, я чуть не кончил только от этого сладострастного звучания.

Глаза загорелись новым блеском желания, я хотел было сжать и прокрутить их ещё раз, но Гедеон хлопнул меня по ладоням, заставляя убрать руки, выглядя при этом таким смущенно недовольным моей выходкой и тем, что сам не сдержался, словно я никогда не должен был услышать этого от него.

Я чувствовал, как он борется с собой, со мной, со своими мыслями. Опять начинает сомневаться в своих поступках, и чтобы быстрее избавить его от этой надвигающейся волны самобичевания я обхватил его шею своими руками, ещё раз двинулся бедрами по его паху и поцеловал с новым напором, сам толкаясь языком в его рот.

Ладони скользнули по его плечам, лопаткам, перешли обратно на грудь, опустились к животу, и потянулись к ремню его брюк, слепо пытаясь вытащить его из пряжки и расстегнуть брюки. Я не знал, что я делаю, чего конкретно добиваюсь, я просто жаждал, чтобы всё это не заканчивалось на достигнутом.

— Готье… — произнёс он так хрипло в мои губы то ли с предупреждением, то ли с возражением, то ли с опаской.

— Хочу..я хочу этого… я хочу тебя, пожалуйста, — я готов был просить его о большем, молить, требовать, приказывать, всё что угодно, лишь бы это сработало.

Хочу…хочу, я так сильно хочу тебя сейчас, и я чувствую, как ты хочешь меня в ответ. Не отвергай же меня.

Казалось, что после этого что-то переменилось… в его взгляде, в его действиях, во всех ощущениях, после моих слов ушла осторожность и теперь он и сам потянулся к моим штанам, расстегивая пуговицу, дергая ширинку вниз и хватаясь за край джинс, пытаясь стянуть их ниже. Я послушно приподнялся на коленях, возвышаясь над ним, а он, пользуясь этим, поцеловал меня в районе солнечного сплетения. Скользнул языком по груди, оставляя дорожку влажных поцелуев, всосал кожу у соска, прикусил саму бусину, заставляя меня взвыть и выгнуться навстречу, сжимая волосы у него на затылке в попытках то ли притянуть ближе, то ли наоборот отстранить от себя.

 Сердце забилось ещё быстрее, а он, укусил снова, пока его ладони, стянувшие с меня штаны до самых колен тут же обхватили резинку боксёров, стягивая их следом, сжимая ладонями мои оголенные ягодицы.

Я почувствовал облегчение, когда член наконец-то избавился от плена мешающей ткани. Было совсем немного стыдно за то, что моё белье успело напрочь промокнуть от предэякулята, но в то же время весь стыд и волнение наоборот подкреплял моё возбуждение, заставляя член призывно дергаться. Щеки горели от смущения, казалось, что я сейчас красный как самый созревший помидор. Я опустил взгляд вниз на его макушку, и зажмурился, жалобно выстанывая его имя в тот самый момент, когда его пальцы обхватили меня, ласково оглаживая головку большим пальцем, и размазывая предэякулят по стволу.

Никто…никогда не касался меня там… Никто не видел меня таким, никто не делал мне настолько приятно. И от мыслей о том, что Гедеон…именно Гедеон стал первым, кому я пожелал открыться, сердце пропустило удар, прошедший раскатом молний по всему телу. Сейчас я не мог думать больше ни о ком другом, ни об Оливии, в которую был влюблен половину своих лицейских лет, ни о Скэриэле, к которому не был равнодушен даже после всех наших ссор и недосказанностей. Я был так счастлив теперь получить внимание своего брата, спустя столько лет недомолвок и отдалений. Это казалось таким неправильным, но почему-то ощущалось совсем наоборот —правильно, естественно и до безумия хорошо. Настолько хорошо, что я безумно желал, чтобы это всё длилось вечность.

Губы коснулись моего впалого живота, пока он надрачивал мой член, медленно, почти издевательски, проводя ладонью вверх к основанию и вниз в головке, то касаясь пальцами второй руки мошонки, сжимая и массируя, то вырисовывая какие-то только ему известные узоры на внутренней стороне моих, как оказалось, очень чувствительных к прикосновениям бёдер. Я хныкал, и пытался двигаться навстречу, прося ещё и быстрее, а потом просто не выдержал его ласк, то нежных, то грубых, то аккуратных, то до безумия резких, — что с неконтролируемой силой отдернул его голову от себя, заставляя запрокинуть, и встретился с ним взглядом, глядя сверху вниз, как принц должен смотреть на своего подданного. В глазах всё плыло, взгляд мылился от чрезмерного возбуждения, я был уже на грани и держался одним лишь чудом, чтобы не обкончать его живот, но всё равно сказал:

— Трахни меня.

А он посмотрел на меня с какой-то необъяснимой усмешкой во взгляде, и дёрнул рукой так сильно, что я кончил бурным потоком так резко, что сам от себя такого не ожидал. Бёдра до этого дрожащие и еле держащие меня на ногах, теперь разъехались, вынуждая меня рухнуться вниз обратно к нему на колени, а он всё продолжал надрачивать, пытаясь выдоить меня до последней капли, пока я с силой сжимал его плечо и хныкал от перевозбуждения.

Может, это было его наказание за мой излишне командный тон, но эта приятная до безумия пытка длилась до тех пор, пока вскрики не сменились слезливыми мольбами остановиться, которые я уже не мог контролировать несмотря на то, как сильно мне хотелось продолжать.

Только тогда его хватка на моём члене ослабла, и он отпустил меня, позволяя уткнуться носом в свою шею в попытках отдышаться, приобнимая и оглаживая мою спину, словно успокаивая. Я всё ещё чувствовал голой задницей насколько крепко у него стоял член даже через ткань его брюк, и понимал, что даже тут и сейчас Гедеон сделал всё так, как хотел сам, не позволяя мне лишнего, будто обвёл меня вокруг пальца, как маленького ребёнка.

Я потёрся носом о его шею, вновь накрывая губами оставленный мною засос, и спустя какое-то время отстранился, хмуро, но устало глядя на него, осознавая в каком беспорядке сейчас были мы оба.

— Это подло. Дай мне хотя бы помочь тебе, — сказал я, потянувшись ладонью к его паху, а он накрыл мою руку своей и отрицательно покачал головой.

— Сейчас нет.

— А когда да?

— Готье…

— Ответь мне. — Я перевернул ладонь тыльной стороной вниз и переплел наши пальцы, крепко сжимая, — Ответь мне, сколько ещё мне нужно ждать, чтобы ты позволил мне быть ближе?

Он сжал мои плацы в ответ, сцепляя их в замок и поднёс к своим губам, целуя мои костяшки, будто пытаясь этим жестом извиниться передо мной за всё.

Как можно быть так близко, но всё равно сохранять дистанцию… Как можно быть таким жестоким к себе и ко мне тоже?!

Я стиснул зубы, отводя взгляд в сторону. У меня уже не было сил даже на то, чтобы злиться, казалось, я вот-вот просто отключусь у него на бёдрах от усталости, но я всё ещё держался. Я был необъяснимо счастлив тем, что произошло между нами, и одновременно расстроен тем, что этого оказалось мало.

Протянув свободную руку к окну, я нарисовал на запотевшем стекле грустный смайлик, замечая и его взгляд на своём импровизированном рисунке краем глаза.

Он положил вторую ладонь на мою щеку, развернув мою голову обратно, заставляя посмотреть на себя, и теперь в его взгляде, обычно ледяном и недоступном, я увидел какую-то совсем неожиданную мягкость. Гедеон наклонился ко мне, оставляя легкий поцелуй на моих губах, огладил ладонью мою щеку и проговорил на удивление ласковым и таким доселе неведанным мне тоном:

— Готье, я позволю тебе быть ближе, если ты действительно этого хочешь, — слова давались ему с трудом, будто он договаривался не только со мной, но и с самим собой, чтобы снова не закрыться и не сбежать за стены своего ледяного замка, возвращая свою привычную холодность, — Но на это нужно время.

— Сколько? —спросил я, поджав губы.

— Я не знаю… Давай поговорим об этом попозже.

— Ты всё ещё хочешь меня? Ответь, — сказал я требовательно. Мне важно было знать, что я не придумал этого себе.

— Хочу. Очень хочу — «и так же сильно боюсь, что всё это неправильно и ужасно» — говорил его взгляд за него самого. Я шумно выдохнул, но всё же расслабился.

— Хорошо. Поговорим позже, — я хлопнул ладонью по стеклу, оставляя отпечаток ладони, затмевающий собой грустный смайлик, и перелез на своё сидение, откинувшись на спинку, прикрывая устало глаза.

Гедеон помог мне обтереться и одеться, вытер себя самого, а дальше мы поехали домой. Как я думал домой в общежитие, но он развернулся на перекрёстке и решил, что будет лучше отоспаться в родной кроватке отчего дома, за что позже я был ему безумно благодарен, потому что слышать горны с утра и страдальческие завывания Оливера за стенкой мне до ужаса не хотелось.

Я не знаю, что именно происходит между нами. Не знаю, сколько времени уйдёт на то, чтобы разобраться во всём этом. Но я точно знаю, что теперь я не смогу оставить это просто так. И я своего добьюсь.

Ты столько лет сохранял дистанцию, Гедеон, настало время это изменить.

Created by @huskyinwine