Бродяги севера.

Все провинции по-своему одинаковы и непонятны. Приехавший из Парижа в Нормандию - такой же потерянный турист, как и москвич на Урале. Туда не едут за большими деньгами, поэтому больше шансов увидеть коренных жителей. После многоцветного Парижа в Бреоте меня ослепило обилие белых. Я даже заволновалась, что попала не в ту Европу, но наш хост оказался замужним геем. Земля вернулась под ноги, и я начала с ней знакомство.

Ароматный мир.

Если не знаешь, чем живёт регион, принюхайся. С Нормандией всё понятно с первого глотка воздуха. Будь у неё свои духи — это был бы аромат яблок и навоза. Две ноты, и они определяют, чем живёт север - сыром, сидром и кальвадосом. Едва я увидела наш заросший хоббичий домик, как мне захотелось тут остаться на всю жизнь или хотя бы выходные. Не иначе навоз в голову ударил. В нашем саду росла яблоня, в соседнем здании была ферма, и я таскала яблоки коровам, чтобы их молоко пахло бренди. Вокруг настоящая деревня с кукурузными и ещё бог весть какими полями. Всё намекало на то, что этот край хлебный, но приехали мы вечером, и краюшка уже зачерствела.

Единственный магазин при ферме был закрыт, ближайший городок с ресторанами находился в получасе пешком под тёмным небом через поля, а я смотрела слишком много ужастиков, чтобы так рисковать ради ужина. К тому времени я уже немного поняла Францию, потому достала свои припасы. В этой стране сервис создаётся своими руками.

Режим ожидания.

Утром встала в ожидании. В большей степени - грандиозного завтрака, в меньшей - скал Этреты. Природные красоты я видела не раз, а наследие французской кухни так и не познала. Ферма, наконец, открылась, мы закупились на вечер и потопали в главный колхоз. Я тогда ещё не поняла, что ожидать чего-либо бесполезно и предвкушала блинчики. Кафе утром не работали. Только мясная лавка, булочная и пивная. Мы взяли рыбный торт в мясной лавке и попросились в пивную за столик. У меня появились вопросы к городу, где пивные открываются раньше блинных. И пока мы ждали автобус до Этреты, они стали превращаться в ответы. Живёт тут три тысячи человек, из развлечений церковь и работа, если она есть. Если есть ещё и машина, можно скататься в соседний порт или к Ла-Маншу. И так годами одно и то же. Не все здесь парижане, которые наслаждаются выходными в глуши, зная, что скоро вернутся в свой кипящий котёл. Кого-то устраивает отсутствие новизны, а для кого-то всегда открыт паб, где ничего нового и не надо.

Автобус не пришёл, зато открылась блинная. Я заказала креп с шоколадом, бананом и кремом шантильи на вынос и опять включила режим ожидания. После оплаты официант сообщил, что хрен мне вместо крема, потому что они не соображают, как это упаковать. Перед глазами пронеслись все московские кафе, где ради монет всё что угодно сообразят и для троих клиентов. Национальное наследие помахало мне ручкой. У меня не было нормального завтрака, мы застряли в этой дыре, и теперь я хотела порвать всех из-за одного блинчика. Москва избаловала настолько, что такая мелочь стала трагедией дня. Хотелось бы сказать, что это стало хорошим уроком, я отринула все ожидания и пустые переживания, но еще не одно испытание придётся пройти прежде, чем я успокоюсь. А пока тяжело находиться в стране, где на тебе не стремятся сделать деньги. Где мой шантильи?

Пункт назначения.

Так как даже французы не понимают, по какой логике у них ходят автобусы, мы сели на первый попавшийся, чтобы доехать хоть куда-нибудь. Доехали до Фекана – портового города с особой рыбацкой романтикой. Тут и пожить, и погулять хорошо, и уехать можно без проблем. Он мне сразу понравился, поэтому мы в нём не остались, а пошли искать следующий автобус, чтобы доехать уже до Этреты. До отправления было время на капучино в Макдональдсе. Время было, а капучино – нет, не подавали. Казалось бы, в Нормандии молоко из всех щелей бить должно! Но нам даются исключения, чтобы запомнить правила.

Одним из моих правил было не реагировать на русский и не выдавать себя – наши за границей всегда мешали моим иллюзиям. Мне предпочтительней думать, что я одна в своём роде постигаю чужую цивилизацию. А не такая же, как тысячи оголтелых паломников Эйфелевой башни еду поснимать скалы. В этот раз я была настолько одна в своём роде, что расслабилась и в автобусе начала давать уроки русского языка. С нами ехал украинец. Услышав знакомую речь, он захотел пообщаться, пока не узнал, откуда я. Создавшейся тишиной можно было глушить рыбу. Со мной не захотели говорить из-за моего происхождения, что теперь скорее правило, чем исключение. Одно радует: возможно, нам осталось недолго с этим жить.

В Париже куда ни шагни, будешь следовать по стопам героев кинофильмов - от Амели до Эмили. Я отъехала на двести километров и опять оказалась в чужой истории – Люпена. Словно встретила старого знакомого в неожиданном месте. Знаю эту набережную, галечный пляж, тот да не тот Ла-Манш. Хочется сидеть на камнях и вспоминать этого знакомого, а не бежать куда-то, чтобы узнать. Кричат чайки и невыносимо пахнет морем. Какие-то безумные русалки ныряют в ледяную воду и манят остаться в арках белых скал. Я вижу, как другие сдаются в их плен. Сама же я добровольный узник дагестанских ущелий.

P.S. Надо ли говорить, что мы торопились на обратный автобус и остались без обеда?