Бритьё

Солнечный свет перетёк с изголовья кровати на тумбочку, в коридоре больницы тихо, а соседи по палате кто ушёл, кто похрапывает на койке.

Значит, сейчас где-то четыре часа дня.

Олежа осторожно чешет щёку – она неприятно бугрится отросшей щетиной. Марлевый, приятно сетчатый бинт на загипсованной руке справляется. На время. Через минут пять ощущение вернётся, и медленная, смешная в своей ничтожности, пытка продолжится.

Он пережил сотни часов в состоянии, близком к агонии, постоянной и невыносимой боли, заставляющей проклинать врачей скорой, что успели затащить его в свою машину, довезти через все светофоры и пробки в больницу, да ещё и грамотно оказать помощь по дороге.

Множество раз, когда после очередной операции только становилось чуть лучше, только боль становилась выносимее и ненастолько поглощающей, а мысли от «пожалуйста, добейте меня» переходили к «когда уже это закончится», как он снова ехал на каталке, считая лампочки на потолках коридоров больницы, его снова вводили в наркоз, и он снова просыпался с трубкой в трахее и невыносимым желанием выкашлять себе лёгкие.

А между хирургическими вмешательствами в его поломанный организм он сходил с ума от жажды, тянущего жжения в тазу, скреплённого спицами. Инородного ощущения трубки в носу и глотке, вечного желания сглотнуть. Спина ныла, тело немело и мёрзло, и хотелось лезть на стену или хотя бы удариться головой посильнее, чтобы отключиться. Но шевелиться было нельзя. И ужасно больно.

И даже когда впервые пришли мама и Оля, Олежа не смог им улыбнуться. Только повернул голову в их сторону, как тут же накатила тошнота, он непроизвольно дернулся, и шов у основания живота разошёлся. В суматохе Олю и маму выдворили в коридор, а его ждали очередная седация и игла.

Кто-то сказал, что человек ко всему привыкает. Но его, видимо, никогда не собирали по кусочкам, ввинчивая металлические штифты в кости.

Он поворачивается на правый бок, сгруппировавшись, как показал врач, «бревнышком» – в руке всё ещё стоит катетер. А Олежа всё ещё глупо боится, что его игла проткнет кость. Хотя, учитывая, насколько он здесь похудел, всё возможно.

Щека опять начала чесаться, добавляясь к общему хору нытья организма, и в ход снова идут бинт и гипс. Жаль только, что они не помогут с потеющей под повязками кожей и собственным запахом немытого тела.

Оля и мама приходили ещё несколько раз. Но Оля загружена поступлением, мама хоть и смогла вырваться с работы, взяв отгулы, но была вынуждена вернуться обратно, напоследок погладив его по волосам и поцеловав в лоб.

И постоянным гостем остался только один человек.

И он только что зашёл в палату, шурша бахилами.

– Привет, – полушепотом, чтобы не разбудить храпящего дедушку на соседней койке. – Хотел прийти раньше, но в магазине была очередь.

– Ты купил?

Антон ставит пакет из «Четвёрочки» на кровать, рядом с загипсованной ступнёй.

– А врач разрешил?

– А ты во мне сомневаешься? – лицо Антона вмиг посерело, Олежа поджал губы – Разрешил. Так что отдавай мою прелесть.

– Прелесть? – Антон немного роется в пакете и достаёт детское пюре. – С каких пор это твоя прелесть? С детского сада?

– Ага. А ещё с тех пор, как мне разрешили его есть. Я больше не могу жить только на полужидкой пресной овсянке. Только существовать.

– Ммм, тебе помочь?

– Да.

Олежа снова группируется, Антон крепко хватает его за плечи и помогает принять сидячее положение. Его взгляд падает на катетер. Задерживается.

– Покормить тебя?

Внезапно. Олежа тоже смотрит на злополучную пластмасску с иголкой в своей вене – лишний раз шевелить её не хочется.

– Давай. Чёрт, у меня ни ложки, ничего. Надо было тебе сказать их привезти.

– Ты сильно недооцениваешь мои умственные способности.

– Какие слова мы знаем.

Чёрт. Щека снова зудит. Олежа снова тянется гипсом к ней и грубо трёт, пока Антон ищет ложку. Но он замечает.

– У тебя щетина отросла.

– Ты такой внимательный.

Антон берёт стул у обеденного стола и садится на него. С хлопком открывается банка яблочного пюре. Олежа впервые за долгое время чувствует такое забытое чувство, как аппетит.

– Ты такой язвительный.

Ложка погружается в нежную текстуру, а слюноотделение работает как надо.

– Я тут настрадался, мне можно.

– Ну-ну – Антон аккуратно подносит ложку к его рту, а Олежа еле сдерживает себя, чтобы не проглотить и её тоже. – Вкусно?

– Лучшее, что я ел в жизни.

И снова щетина чешется. Надо же так момент испортить. Рука снова поднимается, снова проходится по щеке. Антон задумчиво хмурится, зачерпывая пюре.

– Помочь тебе побриться потом? – выдаёт он, поднося ложку.

– Ты серьёзно?

– А зачем мне так шутить? Я бритву и пену принёс. Даже лосьон.

Побриться. Побриться! А казалось, что пюре это лучшее, что могло случиться на этой неделе.

– Если тебе не сложно.

– Узнаю у медсестры, как закончишь.

Баночка маленькая. Пары ложечек хватает, чтобы она опустела. И вот уже Антон выходит в коридор на поиски медсестры, немного времени и он возвращается с пустым медицинским лотком.

Олежа завороженно наблюдает, как из пакета появляются прозрачный кейс с бритвой, баллончик пены и бутылочка лосьона. Последним достаётся полотенце. Олежа хмыкает – розовое. Антон хлопает, потирая руки.

– Начнём?

– Да! Ты не представляешь, как она ужасно зудит и чешется. Мне хочется содрать себе лицо.

Антон улыбается, укладывая на плечи и грудь Олежи полотенце.

– Больше не будет хотеться.

Он смачивает руки лосьоном, сначала осторожно касается щеки, затем более уверенно проводит по ней целой ладонью. Повторяет со второй. Цепляет подбородок и над верхней губой.

А Олежа старается лишний раз не дышать. Потому что только сейчас понимает, насколько это странно и интимно. Видимо, прохлада лосьона наконец успокоила зуд, и в его голове появились хоть какие-то мысли.

А Антон тем временем уже выдавил себе на ладони пену и такими же движениями равномерно нанес её на его лицо. Он вытирает руки салфетками и берется за бритву.

– А теперь без лишних движений.

Да если бы Олеже и хотелось сделать хоть какие-то лишние движения, у него бы не вышло. Потому что он просто завис.

А бритва тем временем аккуратно проходилась по щеке, срезая волоски. Пару раз Антон стряхивает их в лоток и снова возвращается. И мягко касается пальцами, удерживая подбородок. И Олеже хочется кричать.

Когда всё заканчивается – трудно сказать. Олежа отвисает, когда по его лицу проходится полотенце, стирая остатки пены. Антон напоследок втирает лосьон, заглядывая Олеже в глаза, когда тот случайно пересекся с ним взглядами.

– Лучше?

– Снова чувствую себя человеком.

Антон легко посмеивается.

– А до этого как?

– Я бы сказал амёбкой, но у амёбок не растёт мозговыносящая щетина.

– Ну раз ты снова человек, то как проходит реабилитация? – он ставит лоток на пустую тумбочку, вешая полотенце на её приоткрытую дверцу.

– По плану. Скоро будут пробовать ставить меня на ноги.

– Рад?

– Не знаю. Я слишком устал лежать, но всё тело ужасно болит.

– Значит лечится.

– Значит, не надо говорить мне очевидные вещи.

– Злюка. – Антон коротко смотрит в экран телефона и хмурится. – Мне уже надо идти.

– Ладно.

Олежа не без сожаления наблюдает, как он поднимается со стула и берёт свой пакет с койки. Забирает и лоток с тумбочки.

– Напиши, если нужно будет принести ещё пару банок прелести.

– Обязательно. – задумывается немного. – Спасибо, что пришёл и помог.

– Всегда пожалуйста.

Дверь за Антоном закрывается.

Солнечный свет утёк с тумбочки на пол, а в коридоре послышался шум – ужин.