Больше нет сил
Дождь за стенами общежития «Эдем» больше не казался просто погодой. Это был звук распадающегося мира внутри человеческой души. В узком, пропахшем сыростью и старым металлом, коридоре четвёртого этажа время замерло навсегда. Здесь, в полумраке, где свет ламп едва пробивался сквозь густую пыль, разыгрывался финал, который исчезает ровно тогда, когда появится победитель, а может и победителя вовсем не будет в этом эпизоде.
Чон У сидел на полу, прислонившись к стене. Его тело казалось чужим, таким тяжелым, словно налитым свинцом и обречённым вечно быть прикованным к полу. Каждое движение причиняло тупую, ноющую боль, но она была ничем по сравнению с тем вакуумом, что разрастался в груди с каждым новым вдохом парня.
Он смотрел на свои ладони — в порезах, покрытые грязью, мусором с пола и все это смешалось в единую массу с чем-то тёмным, что уже никогда не отмоется добела.
«I wonder if I'm losing my mind...» — эти слова не просто звучали в его мыслях, они стали его дыханием. Он не просто чувствовал, он жил этими несчастными строками, которые все сильнее причиняли боли и все сильнее поднимали на ноги.
Мун Джо стоял напротив парня тенью боли. Он не торжествовал, он не радовался, в его позе была странная, почти благоговейная печаль, а может и вовсе сожаление. Он смотрел на Чон У так, будто видел в нём единственное живое существо на всей планете — и именно это существо он только что, собственноручно уничтожил. Придушил даже не дав возможности бороться до конца, бороться за себя..
— Ты ведь чувствуешь это, Чон У ? — его голос разрезал тишину, как скальпель бегущий по телу оставляя за собой кровавую линию. — Эту легкость. Ты больше не должен носить ту тяжелую, нелепую маску «хорошего человека». Больше не нужно лгать своей девушке, что у тебя всё в порядке. Не нужно притворяться перед коллегами, что ты один из них. Не нужно внушать себе, что все еще можно исправить.
Мун Джо сделал шаг вперед и медленно опустился на колени. Теперь их лица были на одном уровне. Чон У ели дыша поднял взгляд, но так и не разглядел в нем хоть каплю чего-то живого. Хоть что то, что дало бы ему надежду на лучший финал.
— Всё это время ты пытался убежать от меня, так упорно..Ты избегал меня, ты избегал проблем, ты бежал от нас, но на самом деле ты бежал от зеркала, — прошептал он. — Ты ненавидел меня за то, что я видел твой гнев. За то, что я знал: внутри тебя теплится та же тьма, что и во мне.
Чон У поднял на него глаза. В них не осталось искры, зрачки были пусты также само, как и его разбитое болью сердце. Внутри была только бескрайняя, серая усталость, что тянулась по венам как паразит. Он вспомнил, как каждое утро заставлял себя улыбаться в зеркало ванной, как сглатывал обиды говоря себе, что у других хуже, как пытался соответствовать нормам общества, которое его презирало с самого начала. Это была долгая, изматывающая игра в жизнь. И теперь он проиграл её, он проиграл себя.
— Я... я просто хотел быть нормальным, — голос Чон У надломился, превратившись в едва слышный хрип. — Я так сильно старался.
— Нормальность — это тюрьма для таких, как мы, — Мун Джо протянул руку и коснулся лица Чон У. Его пальцы были ледяными, но Чон У не вздрогнул, напротив, он почти неосознанно прильнул к этой руке, как брошенный пес к единственному хозяину.
— Ты устал притворяться, дорогой. Я вижу это так-же отчётливо, как и то, что ты устал жить. Твоя душа изрезана шрамами от этих попыток быть «правильным».
В этот момент та легкая музыка разочарования в самом себе в голове Чон У достигла своего апогея — тех самых надрывных фортепианных аккордов, которые звучат как крик в пустоту.
— Мы одни, Чон У. В этом мире, полном фальши, остались только мы — настоящие. И пусть это «настоящее» пахнет смертью и подвалом. Зато нам больше не нужно лгать. Не нужно притворяться теми, кем мы не являемся, теми, кем мы не будем никогда.
И Чон У закрыл глаза. Слезы, горячие и горькие, прокладывали дорожки на его лице, смывая верхний слой пыли с носа и губ. Это были слезы не от страха перед собственной смертью, а от ужаса понимания: Мун Джо прав.
Весь тот мир снаружи, со светлыми офисами и уютными кафе, был лишь маленькой иллюзией жизни. Истиной мир был этим грязным полом, этот запах разложения и этот человек перед ним, который стал его персональным богом, демоном и палачом в одном лице.
Вдруг, Мун Джо аккуратно обнял его. Это было странное, извращенное объятие — в нём не было тепла, только горькая нота обречённости. Он прижал голову Чон У к своему плечу, и в этом жесте было столько тихой нежности, что она пугала сильнее любого крика.
— Не бойся, — прошептал Мун Джо, закрывая глаза. — Я заберу твою боль, я стану твоей памятью. Ты никогда больше не будешь один в своей тьме. Ты больше никогда не будешь один.
«Everything is honey, everything is gold...»
Чон У перестал дышать на мгновение, впитывая эту тишину, пропуская её по венам. Он чувствовал, как остатки его прежней жизни — воспоминания о матери, о мечтах стать писателем, о первой любви — рассыпаются в прах. В этой комнате не осталось Юн Чон У. Осталась лишь пустая оболочка, которую Мун Джо наполнит собой.
Когда песня в ушах затихла навсегда, в «Эдеме» воцарилась абсолютная пустота. Дождь смывал кровь с тротуаров Сеула, но ничто не могло смыть ту бесконечную, тягучую грусть, что навеки поселилась в глазах человека, который наконец перестал притворяться.
Они сидели в темноте — две тени, слившиеся воедино. Творец и его прекрасное творение. И самым печальным было то, что в этом аду Чон У впервые почувствовал, что его по-настоящему поняли.